Лицо рыжего, обветренное и скуластое, поражало своим высокомерным уродством, и сразу же хотелось смотреть вбок, в другую сторону, отвернуться, но лицо притягивало, прилипало, присасывалось, издеваясь над соглядатаем, сознавая свою угрюмую, неоспоримую власть.
Лицо рыжего притянуло оборванца. Левая половина была неподвижна, как посмертная маска, на которой воском застыла брезгливость, и неподвижен был левый глаз, припорошенный известковой мутью и смотревший выше толпы. Так смотрят слепые, впитывая предмет на источавший его звук.
Правый же глаз рыжего быстро и цепко скользнул по толпе и сразу выхватил из толпы оборванца.
Рыжий чуть наклонил голову и теперь оба глаза, и мутный, и живой уставились в оборванца.
Оборванец нерешительно приподнял руку в знак приветствия. Рыжий усмехнулся. Правая половина его рта, заросшего тёмно-рыжей щетиной, скривилась, как против собственной воли. Как будто правый угол рта захотел, но не смог заставить улыбнуться левый. Как будто лицо разрубили и второпях склеили заново. И это склеенное лицо узнало оборванца.Оборванец расплылся одной большой восхищённой улыбочкой. И стал похож на крысу после купания, временно простившую этот мир, состоящий из бродячих псов и котов.
Он рванул, было, к рыжему, но тут распахнулись двери синагоги. Вышли трое, и толпа стихла по мановению. Застыла сотней жадных ушей, выслеживая немые жесты старейшины. И частью целого застыл оборванец. И стихло на площади. Так стихло, что все услышали, как звякнула уздечка у голодного ослика за амбарным углом.
Старейшина что-то сказал двум служителям, вышедшим вместе с ним, ткнул рукой в того, что пониже и отмахнул в сторону амбара. И чёрные, немые, прочные двери поглотили его. Толпа выдохнула радостно, мощно. И зашепталась.
Служители же потопали. Но не впрямую, к амбару, а по кругу, в тени построек, будто не пришло ещё в Капернаум благодатное вечернее время. И шли они не рядом, а гуськом. Вторым суетливо прихрамывал рослый и пухлый служитель, как-то нелепо и бестолково, но удивительно точно в такт собственной хромоте. Он торопился, как мог за первым, видимо назначенным старшим. А старший был пониже, жилистый, плотно сбитый и явно недовольный тем, что приходится ему сбавлять шаг.
Так, гуськом, они и шли, Пухлый и Жилистый…
И обходя водоносы слева, Пухлый посмотрел вбок и уткнулся взглядом в рыжего иудея, стоящего вне толпы. И узрев мёртвый профиль и глаз, мутный и неподвижный, споткнулся на ровном месте, так его передёрнуло. Рыжий не шевельнулся.
Торопливо проходя мимо, Пухлый всё испуганно косился на рыжего. И пройдя, в два шага догнал Жилистого, забыв о плохой ноге. Но то и дело дёргано оглядывался назад…Оборванец радостно скалился, наблюдая за Пухлым. Ему самому рыжий был виден с правой, живой стороной лица.
Миновав волнующуюся толпу, служители скрылись за углом амбара. И сразу же Пухлый дёрнул Жилистого за рукав: – Слушай, кто это, у водоносов? Я не видал его прежде в Капернауме…
Жилистый выглянул из-за угла. Толпа снова начала волноваться. Рыжий своей неподвижностью был схож с изваянием. Прищурив живой глаз, он молча и внимательно рассматривал фарисеев и их подопечных, не обращая на прочих никакого внимания.
А Жилистый всё смотрел на рыжего с ненавистью, смотрел неотрывно и, наконец, процедил глухо, сквозь зубы: – Это рыжий Иуда, Искариот… Внутри него живёт бес, держись от него подальше… Для него люди – жмых… Пережуёт и выплюнет… Никто из добрых, кто чтит Закон, не хочет водить с ним знакомство…
Пухлый испуганно закивал собственной догадке: – Он вор?
Жилистый скривился:
– Воры тоже не любят его… Его никто не любит… в прошлую Пасху он торговал больными ягнятами… продавал вдвое меньше против храмовой цены… Змеиный выродок!!!
Жилистый в сердцах сплюнул на землю:
– Господь не зря пометил его безобразным лицом!Пухлый отшатнулся, торопливо поддакнул: – Верно, верно… но лучше бы Господь… сразу его поразил…
Опасливо выглянул из-за плеча Жилистого. Любопытство пересилило страх. – А… откуда ты его знаешь?