Семь лет как нет взрывов, подсчитывал я на ходу, и если для поддержания спокойствия надо объединиться вокруг паровоза, то пусть будет так. В конце концов, все ныне говорят о
В лето двенадцатое княжения благоверных Парфения и Ксении некто Максим устроился в княжеский Дворец столяром. Умел Максим из цельного дерева вырубить стул, и до сих пор его стулья по мастерству непревзойденны.
Что же до того, что с недавних пор предпочтение стали оказывать венским изогнутым стульям, то это не только не отменяет красоты Максимовых, но, напротив, даже оттеняет ее. А уж о прочности их излишне и говорить, чего только они не видели от преждереченного Максима: и полеты из угла в угол в минуту гнева его, и даже взрыв, который сам же устроил.
Хотя, что греха таить: отдавая дань всеобщему поветрию, делывал он и венские стулья. Хорошо научился гнуть материал, в совершенстве овладел способами изготовления таких изделий, но любви к стульям из цельного дерева это в нем не погасило.
В отличие от венских стульев, изделия Максима уцелели. Самого столяра уж на свете нет, а творения его всё стоят в залах Дворца и в мастерской, где им было сработано много дивных вещей. Каких только материалов не доставляли мастеру помощники – и разные сорта дерева, и камни, и даже окаменелые кости тех животных, которых нет более на лице земли.
Чего туда не доставляли, так это порох, который, собственно, и был взорван. Как выяснилось впоследствии, порох во Дворец малыми частями проносил сам Максим. В те дни он работал над резными панелями в зале, которая находилась под княжеской трапезной.
Отказавшись от помощников, столяр Максим, невидимый никем, рассыпа́л порох по мешкам, а сами мешки расставлял в выгодных, с точки зрения взрывного дела, местах. Сам взрыв Максим приурочил к княжескому обеду, который всегда происходил примерно в одно и то же время.
В день, на который злодеем был назначен взрыв, Ксения чувствовала себя нехорошо. Их Светлейшие Высочества к обеду вовремя не вышли, но столяр Максим об этом не знал. Взрыв раздался тогда, когда в трапезной была только челядь. Погибло двадцать шесть человек. Измазанный в крови, душегуб метался по обломкам трапезной. Среди рук и голов, присыпанных кусками штукатурки, чаял он обрести то, что должно было остаться от Парфения и Ксении, но не обретал.
Увидев приближающуюся стражу, злодей бросился бежать. Если бы не это, испачканного в крови и алебастре Максима приняли бы за жертву взрыва, но не за его виновника. Побежав же, он себя выдал и стражею же вскоре был пойман. Узнав, что светлейшие князья спаслись, подрывник не стал отпираться и вообще пал духом. Еще до конца дня он во всём признался, а также показал, как проносил и где закладывал порох.
По законам Острова Максим подлежал княжескому суду. В течение семи недель он ожидал этого суда, но так и не дождался. В тот день, когда злодея везли на суд, на одной из улиц толпа отбила его у стражи. Через несколько мгновений подсудимый был мертв. Так окончилась жизнь Максима, человека, получившего за свои грехи воздаяние в жизни земной и небесной, о чьем закопанном таланте свидетельствуют сохранившиеся стулья и другая мебель.
И, глядя на произошедшее с Максимом, усомнился я в том, что технический прогресс способствует прогрессу человеков. Второе существует независимо от первого, а, положа руку на сердце, скорее, что и не существует. Паровоз делает путь удобнее, но сами путники не становятся лучше.
Ксения
Этого человека должны были судить мы с Парфением. В нашей истории мало кто приговаривался к смертной казни, но именно этого требовали граждане Острова. Как бы ни был нам отвратителен Максим, мы все-таки были убеждены, что человек как творение Божие не может быть лишен жизни. Не мы ему эту жизнь давали, не нам ее и отнимать.
С другой стороны, двадцать шесть убитых – это было само по себе чудовищно. Кроме того, у каждой жертвы была многочисленная родня, которая неустанно и – что важно – громко взывала о возмездии. Всё это вместе делало общественное настроение жестким. Мы с Парфением не знали, как преодолеть его, да, если быть откровенными, не очень-то к этому и стремились.
Решение пришло само собой. Когда арестованного везли в здание суда, на одной из улиц конвой был разоружен толпой. Максима убили на месте. Его тело – почему-то голое – до ночи лежало на залитой кровью брусчатке. Узнать покойного было невозможно: говорю так, потому что несколько раз мы видели его при жизни. В числе прочей прислуги вручали ему рождественские подарки и даже христосовались с ним на Пасху. От прочих он отличался особой элегантностью, а еще – седой прядью, красиво рассекавшей его смоляные волосы. По этой пряди мы узнали его, голого. Похожего на кусок кровавого мяса.
