Оправдание Острова полностью

Нам пришлось приехать, потому что толпа не отдавала тела стражникам. Даже когда мы появились, тело продолжали пинать ногами, и седая прядь безвольно взлетала с каждым ударом. Стражников было много, но они не предпринимали попыток отнять тело силой. Когда же это тело было живым человеком, стражников, как выяснилось, было мало – всего двое.

Я спросила у начальника стражи, отчего он не предусмотрел нападения на конвой и послал с арестованным только двух человек. Начальник стражи начал отвечать, но раздался оглушающий свисток, и по виадуку двинулся паровоз. Клочья пара почему-то не летели вверх – плавно планировали вниз, рассыпались у наших ног, как слова начальника.

Когда паровоз прошел, он продолжил было свои объяснения, но Парфений остановил его жестом. Сказал мне тихо, что начальник стражи, напротив, всё предусмотрел. Начальнику казалось, что он избавляет нас от трудного выбора. Может быть, так оно и было.

Глядя на Максима, вспомнила, как с ним христосовалась. Вспомнила потому, что, в отличие от всех других, к чьим щекам я прикасалась в тот день, его борода была удивительно мягкой. Только она не царапала мне кожу щек. Я тогда рассказала об этом Парфению, а он улыбнулся. И только после этого я поняла, отчего он улыбнулся, и – тоже улыбнулась. А потом покраснела. А на следующий день ходила на исповедь.

Парфений подошел к тому, что осталось от Максима, и прошептал ему кое-что, никем не услышанное. А я стояла рядом, я услышала. За что? И мысленно я спросила то же самое. После теплой апрельской ночи, запаха свечей, после этих мягких объятий – за что? На этот вопрос мертвый Максим уже не мог ответить, но подозреваю, что не смог бы ответить и живой.

– Что за время такое? – спросил меня в тот вечер Парфений. – Они любят и ненавидят идеи. Не людей.

– И непонятно, что этому можно противопоставить, – сказала я. – Наказание? Другие идеи?

– Я думаю, терпение.

– От нас ждут практических мер.

Он положил мне руки на плечи:

– Как ни странно, терпение мне и кажется самой практической мерой.

В лето пятнадцатое княжения Парфения и Ксении по градам и весям Острова ездил крестьянин Петр, показывавший на ярмарках сына своего Евсевия и тем зарабатывавший себе и ему на пропитание. Петр объявлял, что почтенной публике покажет песьеглавца, ибо лицо Евсевия было сплошь покрыто волосами.

Многие на ярмарках сомневались, однако, что Евсевий настоящий песьеглавец. Несмотря на то что волосы на его лице были обильны, уши Евсевия были человеческими, в то время как у св. Христофора Песьеглавца уши на иконах были именно что собачьими. Кроме того, хотя на ярмарке Евсевий и лаял, после, в трактире, переходил на человеческую речь, притом довольно-таки грубую, да и к штофу с водкой прикладывался не по-собачьи. И многие об этом случае спорили, не понимая, является ли Евсевий предзнаменованием.

Второй же случай был бесспорен и ничего хорошего не предвещал. На Главную площадь вышла ослица и произнесла человеческим голосом:

Революции – локомотивы истории.

Немного подумав, она добавила:

Нам нечего терять, кроме собственных цепей.

Видя в том дурное предзнаменование и угрозу, иные предлагали ослицу забить, но, по приказу князя и княгини, животное отправили в цирк, где оно высказалось лишь единожды. Слово его было загадочно, но уже не столь зловеще:

Разум существовал всегда. Только не всегда в разумной форме.

На том высказывания ослицы закончились, и из уст ее раздавался только рев. Звучал он необычно, как-то даже не по-ослиному, и в нем явственно ощущалась готовность к борьбе.

В лето двадцатое Парфения и Ксении начались демонстрации, нечто, прежде невиданное. Поскольку в названии события островитянам ясно слышалось демон, собрать сколько-нибудь значительное количество участников первоначально не удавалось. Но было очевидно, что слово это наполнено какой-то нездешней силой, поскольку дело постепенно сдвинулось с мертвой точки. А может, наоборот, к ней направилось: здесь всё зависело от взгляда.

Поняв, что одними лишь взрывами бомб новый мир не построить, борцы за новую жизнь открыли для себя демонстрации как взрывы куда более разрушительные. Их бомбам мало кто сочувствовал, ибо человеческая природа отвергает убийство. Куда более разумно, рассудили борцы, заняться человеческой природой.

Ее непросто изменить у человека, но она легко меняется у людей. Довольно лишь собрать их вместе, и они будут послушны. В толпе нет отдельных воль, у нее есть лишь общая воля, которой можно управлять.

Так думают они.

Демонстрации устраивают демоны. Так думаю я.

По прошествии времени на демонстрации стали собираться чаще, почти каждый день. Число же приходящих также увеличилось. Видя, что никто им не препятствует, борцы стали высказываться всё жестче, а места встреч назначать всё ближе к княжескому Дворцу. Словно не замечая происходящего, власть бездействовала.