Представить итальянец. И Порок
Изобразит, да так, что подражанье
Талантом драматурга назовут.
Эпиграмма CXXIX
TO MIME
That, not a pаire of friends each other see,
But the first question is, when one saw thee?
That there’s no journey set, or thought upon,
To Braynford, Hackney, Bow, but thou mak’st one;
That scarse the Towne designeth any feast
To which thou’rt not a weeke, bespoke a guest;
That still th’art made the suppers flagge, the drum,
The very call, to make all others come:
Think’st thou, Mime, this is great? or that they strive
Whose noise shall keep thy miming most alive
Whilst thou dost raise some player from the grave, OutИdance the
Babion, or outboast the Brave?
Or (mounted on a stool) thy face doth hit
On some new gesture, that’s imputed wit?
Oh, run not proud of this. Yet take thy due:
Thou dost outИzany Cokeley, Pod, nay, Gue,
And thine own Coryate, too. But, wouldst thou see,
Man love thee not for this: they laugh at thee.
Перевод:
МИМУ
Чуть встретились приятели – и первый
Вопрос: когда и где тебя видали?
Куда б кто ни поехал, в Брейнфорд, Хэкни,
Иль Хоу, ты туда, конечно, мчишься;
Задуман ли какой-то светский праздник,
Ты за неделю первый званый гость;
Ты знамя, барабан и клич призывный
Для множества гостей и думаешь
Что это – Ах! Прекрасно! Так ведь, Мим?
Что шум вокруг живит твою игру,
Когда ты поднимаешь из могилы
Актера,пляшешь лучше бабуина,
На стуле стоя, делаешь лицом
Гримасу новую – пример таланта?
О, не гордись. Прими, что заслужил.
Ты переплюнул Коукли и Гью:
И даже собственного Кориэта.
Но любят тебя люди не за это.
Смеются над тобой, ты что, не видишь?
В обеих эпиграммах, по мнению редакторов одиннадцати-томного издания [169], Бен Джонсон осмеивает Иниго Джонса, что невозможно по соображениям хронологии. Эпиграммы пышут такой злобой, что я отношу их ко времени, когда игралась при дворе пьеса Шекспира «Двенадцатая ночь», – предположительно январь 1601 год.
А теперь предисловие Бена Джонсона к «Кориэту» (маска Ратленда) «Характер знаменитого одкомбианца». Отрывок [170]: «Он был услада двору с первого печатного опыта, но всегда являлся туда в собственных одеждах, на свой собственный счет; и он ни с кем не был туг на дружбу, начиная от Палатина и кончая плебеем, и эта его популярность, как представляется одкомбианцам, могла бы задевать его. Но он, будучи чужд всем остальным симптомам тщеславия, легко и с этим справлялся: ведь он был шут и не имел честолюбия… Экипаж умчит его из любой компании, которая любит сидеть дома, потому что он из породы Странников… Он смелый и великий Словостроитель (Carpenter of words), или, говоря его же словами, Логодедал… Вся его речь под стать манерам и поведению – такова, что и плакальщикам не удержаться от смеха; но беседуя, он способен и раскусить обманщиков…; будучи не только лекарством против печали, но и пилюлями для веселья длиной в жизнь плюс один день… он всегда главный Говорун компании… Чтобы заключить ретивого Странника в какие-то рамки, лучше всего помнить: он завсегдатай всех даровых застолий, где он сидит как гость, но подают его и как блюдо. И он терпеть не может оставлять себя, как холодное, на другой день».
Стиль этого обращения к читателю – беззлобная шутка, но это уже начало второго десятилетия XVII века. Тем не менее, и здесь виден тот же Ратленд, что с издевкой описан Беном в конце девяностых. Заядлый путешественник; свой везде, во всякой компании – и с царскими персонами, и с простым людом, – смешивший людей до упаду, порой настоящий шут [171], и никаких амбиций, везде желанный гость, можно сказать, гвоздь программы, и большой охотник хвалиться. Бен Джонсон, хоть и разными красками – то светлыми, то темными, – создает точный психологический портрет. В этих сочинениях он коснулся одной стороны – заводной до маниакальности весельчак, в котором меланхолии под микроскопом не разглядишь; Бен, однако, острым глазом писателя подметил ее и много позже, рисуя портрет Ратленда, не преминул отразить эту его черту (Лавел в пьесе «Новая гостиница»).
И вот еще кусок из поэмы, написанной на латыни, «Философический пир» (Convivium Philosophicum), 1611 год. В нем участвовали тринадцать человек, включая Донна и Иниго Джонса, плюс Томас Кориэт, последний в списке; Бен Джонсон приглашен не был. Десять участников пира сочинили для «Кориэтовых нелепостей» в честь Кориэта хвалебные вирши.
Перевод с латыни на английский сделан еще в то время.
Привожу английский текст, найти его почти так же трудно, как и латинский.
Whosoever is contented
That a number be convented
Enough but not too many;
The Miter is the place decreed,
For witty jests and cleanly feed
The betterest of any.
Описав всех гостей, кроме одного, поэма продолжает:
But yet the numbur is not righted; If
Coriate be not invited,
The feast will want a tiller.
For wittily on him, they say,
As hammers on an anvil play,
Each man his feast may breake.
When Coriate is fudled well
His tongue begins to talke pelmel
He shameth nought to speake…
И все в том же духе. Кончается поэма так:
Thus every man is busy still
Each one practising his skill
