None hath enough to gaine.
But Coriate liveth by his witts
He looseth nothing that he getts
Nor playes the fool in vayne.
Перевод:
Согласны все, гостей должно быть
Не слишком много и не мало;
Таверну Митру все избрали
Для пира и для доброй шутки.
Число гостей, однако, скверно.
Коль Кориэт не приглашен,
Не будет пиру заводилы…
Ведь острословы говорят,
Кулак он каждый разобьет,
Как наковальня молоток.
А если ж подпоить его,
Пойдет молоть его язык
Без остановки, без смущенья…
И каждый занят за столом,
В своем искусстве всяк силен –
Друг друга есть чему учить.
Но Кориэт жив своим умом
И лишь на ус себе мотает –
Не зря же дурака валяет.
Английский перевод взят из книги Стрэчена [172]. В понятии Стрэчена Кориэт и Шекспир не сопряжены, и, наверное, поэтому он привел всего несколько строф поэмы. К огромному сожалению, у меня нет возможности разыскать весь текст. А он, кажется, мог бы поведать много интересного. Текст этот хранится среди архивных материалов, относящихся к тому времени, в замке Бельвуар.
И наконец отрывок из комедии «Черт выставлен ослом»:
Уиттипол о Фитсдотреле.
Ум у него таков, что ничьему
Совету он не внемлет, сам себе
Закон; своим желаньям потакая,
Летит то в гости, то в театр, в собранье.
И если что пропустит, уверяет
Что нет его несчастней. Беспредельно
Сильна его уверенность в своем
Таланте речь вести и спорить. [173]
Эти отрывки живо рисуют врожденную склонность потешать гостей небылицами, шутками, которая позволяет предположить, что за всеми этими персонажами стоит одно и то же лицо. Герой, подобный этим, живет и в других пьесах Бена Джонсона. Вот как говорит об Аморфусе один из героев комедии «Празднество Цинтии» (игралась при дворе осенью 1600 года, успеха у знатной публики не имела): «Меркурий:
…Тот, что с ним, – Аморфус, путешественник, составлен из многих обрывков, так что и верно деформирован… Разгуливает или с гвоздикой, или с зубочисткой во рту, бездонный кладезь комплиментов, держит и ведет себя как по писаному, да еще лицо – собрание россказней, и бородка Аристарха. Говорит – не речь, а снятые сливки, а уж рисуется, ни одна гризетка с ним не сравнится. В любом месте сам себя как никто представит. Жена священника Ньюгейтской тюрьмы готова покормить его, чтоб разговор не смолкал за званым столом… (при том что Аморфус в пьесе – знатный придворный! – М. Л.), что, конечно, насилие над гостями, – он им рта не даст раскрыть…Горазд улаживать ссоры и может отменно защитить себя – высунувшись из окошка. Тот, кто с ним – его дзанни, подражает всем его штучкам…» (акт 1, сц. 1) [174].
А вот образчик разговора самого Аморфуса: «Amorphus:
Plant youself there, sir; and observe me. You shall now, as well be the ocular, as the earИwitness, how clearly I can refel that paradox, or rather pseudodox, of those, which hold the face to be the index of the mind, which, I assure you, is not so in any politic creature: for instance; I will now give you the particular and distinct face of every your most noted species of persons, as your merchant, your schollar, your soldier, your lawyer, courtier, ets., and each of these so truly, as you would swear, but that your eye shall see the variation of the lineament, it were my most proper and genuine aspect… But now, to come to your face of faces, or courtier’s face; ‘tis of three sorts, according to our subdivision of a courtier, elementary, practic, and theoric. You courtier theoric, is he that hath arrived to his farthest, and doth now know the court rather by speculation than practice; and this is his face: a fastidious and oblique; that looks as it went with a vice, and were screw’d thus. Your courtier practic, is he that is yet in his path, his course, his way, and had not touch’d the punctilio or point of his hopes; his face is here: a most promising, open, smooth, and overflowing face, that seems as it would run and pour itself into you: somewhat a northerly face. Your courtier elementary, is one but newly enter’d, or as it were in the alphabet, or ut-re-mefa-sol-la of courtship. Note well this face, for it is this you must practise» (асt 1, sc. 1) [175].
«Аморфус:
