Садитесь сюда, сэр; и созерцайте меня. Вы будете сейчас оче-слухо-зритель того, как я сейчас наглядно опровергну парадокс, или, верней, псевдодокс, являемый теми, кто носит лицо как показатель внутреннего состояния, чего люди благоразумные никогда не делают, это подтвердит любой политичный джентльмен. К примеру, я вам изображу сейчас точно и со всеми отличиями лица ваших самых существенных человеческих разновидностей: вашего купца, вашего студиоза, вашего солдата, вашего законника, вашего придворного и т.д. И все эти лица – могу поклясться, увидите собственными глазами – будут иметь свои отличительные черты. Это мой конек, мое истинное, бесспорное умение… А теперь перейдем к лицу лиц: лику придворного. Их существует три разновидности, что соответствует трем типам придворных: начальный тип, продвинутый и перезрелый – теоретик. Начну с третьего: придворный-теоретик – тот, что зашел дальше всех и теперь знает двор не столько от постоянного присутствия, сколько от умственных потуг; вот вам его лицо – придирчивое, кислое, перекосилось, точно весь век неразлучно с пороком. Ваш придворный продвинутый – тот, кто все еще торит тропу, колею, дорогу, но не добрался еще до punctilio, то есть до пика своих надежд, вот и его лицо: открытое, гладкое, задорное и такое полное, еще миг – убежит и перельется в вас; немного веет от него севером. А вот ваш начальный тип – тот, что едва коснулся ногой колеи, еще в алфавитном или до ре ми фа соль ля си классе придворной науки».
Для придворного зрителя Аморфус был вполне узнаваем. Здесь все ключевые черты Ратленда: логодедал, начнет говорить – не остановишь, самохвал, музыкант, лицедей. Мы уже писали, что у Аморфуса и Пунтарволо из предыдущей комедии «Всяк выбит из своего нрава» один и тот же прообраз. А «Пунтарволо» – итальянский вариант имени «Шекспир», Бен придумал именно итальянский, потому что Ратленд, вернувшийся из Италии, вполне итальянизировался. Дзани, упомянутый в предыдущей цитате, во всем подражает Аморфусу, учится есть анчоусы, макароны, фагиоли (фасоль) и икру (anchovies, maccaroni, fagioli, caviare). Он тоже узнаваем, можно предположить, этот дзани по имени Азотус – Флетчер. На протяжении жизни отношение Джонсона к Ратленду-Шекспиру, разумеется, менялось. Аморфус изображен не так зло, как Пунтарволо: спустя год Бен уже стал понимать, как и другие из окружения Ратленда и Бэкона, что Ратленд и правда превосходный поэт, и в «Празднестве Цинтии» старался показать, что поэту, пьющему из источника муз, негоже уподобляться поведением придворной мелюзге. Но воплотил он это благое намерение в до смешного назидательном тоне, чем достиг противоположной цели – никто не внял его увещеваниям, а Шекспир даже сочинил осмеивающую его комедию «Двенадцатая ночь», которую, кстати сказать, не издал, не предал Джонсона публичному осмеянию. Комедия была опубликована первый раз в Первом Фолио 1623 года. После представления этой комедии, по-видимому, и началась война театров.
А вот что говорит Джонсон о Пунтарволо в начале пьесы, где каждому герою дает характеристику:
«Пунтарволо, тщеславный рыцарь, сверх меры излагает свои странствия на английском, всего себя посвятил чудачеству, не превзойден в комплиментах, одежды его отражают круговерть времени. Статью весьма пригож, но так обожает похвалы, что когда нет рядом льстеца, сам себя хвалит к огорчению семьи. Собравшись путешествовать, заключает пари на счастливое возвращение, любит разыгрывать клоунаду, и, несмотря на улыбки окружающих, все у него на свой лад – платье, разговор, движения».
Знакомая личность, не правда ли? Тщеславен, путешественник, сверх всякой меры описывающий по-английски свои странствия – важная характеристика, ведь в самом конце девяностых написаны «итальянские» пьесы и, возможно, кое-что из того, что через десять лет войдет в книгу «Кориэтовы нелепости»; чудак, каких мало, обожает наряды, довольно пригож собой и так любит себя хвалить, что если нет льстецов, превозносит себя до небес к ужасу своей семьи. Вот так его видел в конце века Джонсон, когда все они были молоды.
Джонсону – лет двадцать семь, Ратленду на четыре года меньше. И правда, от смешного до великого один шаг. Ратленд-Шекспир не то что не боялся быть смешным, в глубине души он знал, что велик, исключителен, и всегда вел себя, как подсказывает естество, чего простой смертный позволить себе не может. Он был естественный человек.
