Шенбаум пишет: «Любая дискуссия о Чэмберсе, однако, должна ставить в центр внимания не сочинение сонетов, а оставленные им три великие работы о Шекспире и английской драме». Сказано не без легкой иронии – Чэмберс и сонеты действительно кажутся несовместимы.«Чэмберс, должно быть, обладал железной волей, – пишет далее Шенбаум. – У него был быстрый ум, легкое перо… Надо сказать, что его достоинства чиновника высокого ранга [204] – организаторские и аналитические способности – отличают и его литературные труды.
Умствование он считал признаком академической меланхолии. Все его внимание поглощали факты, мельчайшие подробности не утомляли его. Чэмберс скорее истолкователь, чем пионер, прокладывающий новые пути, скорее энциклопедист, чем узко направленный ученый.
Его проза исключительно подходит его научным устремлениям. В лучшем случае лаконичная презрительная цветистость, без признаков красноречия, но оживленная случайными вспышками язвительного остроумия. В худшем – к старости – стиль его становится нейтральным, сухим, поддавшимся бюрократической серости» [205]. «Гадать – бессмысленно» – эти слова могли бы стать девизом его жизни. В 1930 году выходит его «Уильям Шекспир.
Факты и проблемы». Шенбаум задается вопросами: «Какие эмоции он испытывал, окончив труд своей жизни? Что он чувствовал – восторг, сожаление или просто усталость? Каким в конечном итоге было его представление о Шекспире как о человеке? Последняя глава могла бы кончаться постскриптумом, содержащим личную точку зрения. Но его нет. Не позволил себе Чэмберс и заключительных слов, отмеченных высоким слогом и последней прощальной мыслью» [206]. Или еще замечание, там же: «Авторский скептицизм порой граничит с полной бесчувственностью». Что и говорить, печальный портрет умного, достойного человека.
И вот этот сухарь, оказывается, написал удивительно теплый трогательный сонет о Шекспире. В русском языке не сохранена рифма и потеряно важное слово «tragic» в восьмой строке. Есть и другие потери, менее важные, все можно было бы сохранить, если бы перевести шестистопным ямбом. Но как-то рука не поднялась.
Не любо думать мне о том Шекспире,
Что в Лондоне, в бездонную эпоху
Друзей пленял медовыми устами
Иль сыпал шутки в Бербеджа и Бена,
Копьем разил назойливую глупость,
В глубокий час воспел любовь Джульетты,
В щедрейшем Лире и коварном Яго
Узрел для смертных грозный неба лик.
Но он величье Лондона отринул,
С челом покойным, поступью приветной
Вернулся в Стратфорд-град к родным пенатам,
Что знал его мечты и прах покоит…
Мне любо думать, как он холил розы
И ел пипин в уединенье сада.
I like to think of Shakespeare, not as when
In our old London of the spacious time
He took all amorous hearts with honeyed rhyme;
Оr flung his jest at Burbage and at Ben;
Or speared the flying follies with his pen;
Or, in deep hour, made Juliet’s love sublime;
Or from Lear’s kindness and Jago’s crime
Caught tragic hint of heaven’s dark way with men.
These were great memories, but he laid them down.
And when, with brow composed and friendly tread,
He sought the little streets of Stratford town,
That knew his dreams and soon must hold him dead,
I like to think how Shakespeare pruned his rose
And ate his pippin in his orchard close [207].
Краткое, точное описание достоинств Шекспира-драматурга – строки 2-10 – и такая жалобная концовка. После столь величественной – на века – карьеры драматург четыре года жует пипины и обрезает кусты роз. А ведь Чэмберс как никто знал, что Шекспир в это самое время был злым ростовщиком, откупщиком и сторонником огораживаний. Плакать хочется от сочувствия Чэмберсу – как необходимо было его душе утешение, и в чем же он его находил! Но без этого утешения он бы психически с собой не совладал, он и так был всю жизнь на грани полного уныния, как теперь говорят – «фрустрации».
Чэмберс, очевидно, не хочет думать о лондонском житье-бытье Шекспира, о котором документально известны только постыдные эпизоды его биографии, все же остальное – просто выдумки, сочиненные под действием содержания пьес. На них Чэмберс обрушивался со всем сарказмом, на какой был способен. Последние же годы жизни Шакспера в Стратфорде, творчески пустые, но документально и предметно подтвержденные, послужили богатой почвой, на которой выросла утешительная сказка, согревающая не одну «бесчувственную» душу.
Подобное происходило не только с ним одним.
