Я стоял там и думал о тысячах пилигримов, которые глядели на этот памятник так же, как я, и думали о непостижимой тайне творчества. Китс был здесь, и Босуэлл, и Айеленд, отец и сын [199], и Вашингтон Ирвинг… Стоял и думал об этих посетителях и многих других, и мне пришло в голову: а ведь небольшая книжка о том, как люди искали сведения о Шекспире человеке, могла бы представить интерес, – книжка, описывающая разные, порой противоположные мнения, которые накопились в течение столетий… Подобной книги нет.
Есть несколько исследований, близких этой теме, о культе Шекспира и его репутации. Они по-своему полезны и порой интересны».
И вот еще о том же событии в его книге «Шекспир и другие» [200]: «Это были для меня незабываемые минуты. В сущности, мое тогдашнее состояние можно только назвать квазимистическим переживанием…» И дальше: «Ординарное (каждодневная жизнь Шакспера) становится экстраординарным. Такова алхимия искусства. Мы наблюдаем эту алхимию всюду в шекспировских трагедиях» [201].
Один образованный американец, главный редактор журнала, издаваемого американским Советом безопасности, прочитав книгу «Жизни Шекспира», сказал мне, что более смешной книги он в своей жизни не читал. Вся она, в сущности, – миф в действии. Такое количество исследователей, точек зрения, иногда диаметрально противоположных, словесные баталии, подделки, согласие, зиждущееся на шатких, неубедительных посылках – все это козни далеко зашедшего мифа. А объясняется дело просто: по существу-то о Шекспире мало что известно. Можно было бы уже давно прийти к выводу, что ищут там, где горит фонарь. А искать надо там, где еще темно. Тогда не будет и разочарований. Крупнейший исследователь того времени Франсис Йейтс, профессор Лондонского университета, пишет в книге «Джордано Бруно и герметическая традиция» [202]: «Я хотела бы сказать еще, что всем, кто интересуется эпохой Ренессанса, нельзя упускать из вида двух английских философов-герметиков – Джона Ди и Роберта Флада. Именно этим упущением, вполне возможно, объясняется тот факт, что загадка Шекспира все еще существует». Замечание Франсис Йейтс еще раз подчеркивает ту важную мысль, что шекспировское время зиждилось на совершенно иных идеологических, мировоззренческих позициях, да и нравы были не совсем такие. В умах образованных слоев присутствовало, помимо всего прочего, понятие андрогинности, которое брезжило и в жизни, и в произведениях.
Книга Шенбаума полезна и поучительна. Шенбаум не зря взялся писать творческую жизнь не Шекспира – этого, по его мнению, написать нельзя, а его биографов. Она дала выход его иронии: он скрупулезно, вслед за Чэмберсом, выявляет частные мифы, коих легион. Но не делает главного шага, не признает мифом самого Стратфордца. Хотя и любит ступать по тонкому ледку – смотри его рассуждение о «Ричарде II» в книге «Шекспир и другие», где он дает политический анализ этой исторической хроники, и бесспорно доказывает, что Шекспир не был чужым в коридорах власти. Сам он поисками ответов на «проклятые вопросы» не занимался, для него ответом на все загадки было: гениальное творчество – само по себе чудо, и удивляться чудесам, творимым Шакспером, смешно. Гений способен на непостижимые уму свершения. Эта позиция, конечно, тоже «утешительная» сказка. Привычные мифы разрушаются, когда накопленный документальный материал достигает критической массы, но с прекрасными сказками сладить труднее, да и надо ли? Миф, о каком я пишу, не живет в душе со знаком плюс: человеку всегда неуютно оттого, что надо постоянно доказывать свою правоту, а доказательств-то нет. Другое дело – прекрасная сказка, грёза, согревающая человека, которому все труднее жить в холодном враждебном мире, пусть не враждебном, но что на борту «корабля дураков» – это уж точно. Прекрасные сказки так эмоционально обогащают жизнь, помогают не замечать действительности, что человеку лишиться такой сказки порой бывает равносильно смерти. Греющий душу обман – дороже истины. Именно таково действие идолов (причин заблуждений) Фрэнсиса Бэкона.
Когда и как миф перерастает в сказку? У каждого человека это происходит по-своему, в зависимости от того, какой из идолов Бэкона хозяйничает у него в душе.
Самая трогательная утешительная сказка, по-моему, в истории шекспировского вопроса – увлечение Шекспиром сухого, педантичного и неутомимого исследователя, чьи достижения, по словам Шенбаума, «превосходят все мыслимые представления о том, что может быть создано на протяжении не одной, а нескольких жизней» [203]. Речь идет, конечно, о сэре Эдмунде Керчнере Чэмберсе, который в немногие свободные минуты писал сонеты.
