Такой подпитки у Чэмберса не было. Чэмберс сознавал: ничего уже не найдешь в архивах, все кануло в Лету, и умом его завладел угрюмый сарказм. Поддерживало его исключительное трудолюбие – работа заполняла каждую минуту жизни – и спасительная сказка, порожденная присущим человеку механизмом психического самосохранения. Думаю, что если бы у Чэмберса, Довера Уилсона или Шенбаума достало дерзания бросить вызов в цементированной в европейскую культуру традиции «Шекспир это – Шакспер» и начались бы поиски в иных направлениях, пропали бы и ирония, и сарказм, и романтическая склонность наделять творческую личность Шекспира чертами и достоинствами, почерпнутыми только из его произведений. И можно было бы не призывать на помощь чудо претворения мелкого обывателя буржуазного толка в аристократа и всеобъемлющего гуманиста, как теперь бы сказали, «на клеточном уровне». Кстати сказать, созданный Довером Уилсоном портрет Шекспира ничего общего не имеет с живым Стратфордцем, как убедительно показал в книге о Шекспире профессор литературы, эмигрировавший из России во время революции, Петр Пороховщиков.
РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРНОМУ НАСЛЕДИЮ
Русскому человеку чувства Шенбаума очень понятны. Нам знаком восторг, испытываемый в тех местах, где протекали годы жизни великих русских писателей. Людям, выросшим в среде русской культуры, бытовавшей до наступления смутных последних лет, повезло. От нас до великих классиков было рукой подать – всего каких-то век-полтора. Это же поколение англичан отделено от времен Шекспира, породивших великую елизаветинскую литературу, четырьмя сотнями лет, да еще каких: за эти столетия один экономический строй сменился другим, успели смениться и ценности, причем новые укоренились так, что стали не просто моралью, но способом жизни. Победила бэконовская истина, та, что «дочь времени». Мы же, родившиеся в 20-е годы ХХ века, по прихоти истории попали в систему, провозглашенные ценности которой оказались ближе феодальным, рыцарским; страна как бы перешагнула капитализм, хотя, согласно экономическим законам, капитализму, а не нашему странному семидесятилетнему сооружению, положено следовать сразу за феодализмом. (Но, может, не перешагнула, а была охвостьем феодализма c его ценностями?) Вот почему нам понятнее эпоха Шекспира, просто виднее. Чистоган тогда еще не одержал верх над понятиями красоты и чести, не было вначале таких, как в Англии, эксцессов, когда нарождающийся строй физически уничтожил определенную часть великой предшествовавшей культуры: сжег по требованию пуритан все театры, запретил народные праздники. К счастью, эта дикость длилась у них недолго. Конечно, как во всех революциях, и у нас были попытки, в конечном итоге безуспешные, замолчать вредоносную предшествующую литературу. Но возможно, с окончательной победой практицизма и Россия начнет забывать свое литературное достояние: Достоевского, Толстого, Пушкина – похоже, к этому дело идет. Но на это надо еще лет сто, не меньше, а человечество все же умнеет, учится на ошибках прошлого. И даст Бог, мы сохраним все, чем сегодня гордимся – лучшей в западном мире литературой, музыкой, живописью, созданными в последние два столетия. Верю, не переместятся наши классики на полки полузабытых сочинений, интересных только узким специалистам – историкам, литературоведам и т. д., как оно получилось с английской елизаветинской литературой, которая, ей-богу, заслуживает лучшей участи. Особенно если ее хорошо перевести – откроется такой поэтический, такой веселый, блистающий красотой и умом мир! И на этом фоне скряга ростовщик Шакспер перестанет претендовать на звание «Шекспира».
И конечно, близость классиков не способствовала появлению мифов: какой тут миф, если Лев Толстой умер в 1910 году, а литераторы-шестидесятники родились в двадцатые годы того же века. И до сих пор работают и влияют на состояние культуры.
А каким бесценным культурным кладезем были букинистические магазины в градах и весях, отдельные полки в маленьких городишках. Я купила факсимильные издания «Полярной звезды» Герцена в Кольчугине (куда мы отвезли деревенского паренька-соседа учиться на сельского механизатора) с «Философическими письмами» Чаадаева. А в Москве однажды в букинистическом, что в Театральном проезде, буквально телом заслонила от подошедшего покупателя собрание сочинений Максимова – бесценные описания земли русской.
У букинистов можно было купить и любого полу запрещенного автора. Студенты филфака МГУ и Инъяза в пятидесятые годы, да и позже, обегали в день стипендии все центральные букинистические лавки. Так я купила и своих незаменимых в работе Брокгауза и Эфрона – получила летнюю стипендию и привезла домой целых восемьдесят шесть томов знаний о всевозможных срезах культуры и науки.
