— А мистеру Шорти, Джортану, преподобному Ренару и бог знает, кому еще, могла?!
Девчонка не ответила, замотала головой, прижав сцепленные пальцы к губам. Наверное, заплачь она — Эндрю отпустил бы ее. Не потому, что пожалел — он забыл не только мать, но и жалость, злость, страх — просто она стала бы ненужной. Но глаза Мари оставались сухими.
— Я хочу быть, как ты, — отчеканил он, отворачиваясь и вставая с постели. — Хочу жить. Исполнишь — и мертвец превратиться в любящего мужа. По крайней мере, я никому и никогда не дам тебя тронуть. Не исполнишь — будешь до конца дней прикована к ходячему мертвецу. Выбор за тобой.
— Я не Бог. Я не умею воскрешать мертвых. Всё, что я могу — просить о помощи. Но вам уже ничем не поможешь.
В каждом ее слове — колкая льдинка. Вот только Эндрю они не причинили боли, лишь задели ошметки живого нутра. В отмиравшем мозгу закопошилась какая-то догадка, но уцепиться за нее, раскрутить не получалось. А следом за ней так же равнодушно подумалось, что даже если выполнить угрозу — мучиться с ним Мари придется не так уж долго. Еще ни один собранный из плоти и металла полицейский не протянул дольше десяти дней с момента высыпаний черной чумы. Эндрю заметил пятна два дня назад, и если бы не подвернувшаяся под руки Мари — сегодня он уже лежал бы в кресле с растекшимися на стене напротив мозгами. Но тогда он еще помнил жизнь, помнил ее вкус. А сегодня всё это утратило смысл, потонуло в черной жиже бульона. И только один человек способен был остановить время.
— Два дня назад сэр Лори Пинчер умер в гостинице на Грин-стрит, я нашел у него в кармане пиджака кое-что. Это кое-что и твои бумаги находятся у меня. Подумай, прежде чем прыгать из окна.
Не говоря больше ни слова, Эндрю вышел из комнаты.
До Тауэра пришлось добираться пешком — кучера отказывались везти Эндрю. Может, доверяли настороженно фыркавшим лошадям? Только дойдя до угрюмых высоких башен, он понял, в чем дело. Провел по щеке рукой, вытирая липкую морось, и нащупал язвы — похоже, чума не желала скрываться и, захватив тело, полезла на лицо. Прикрыв червивую скулу воротом плаща, Эндрю побрел ко входу — поскорее очутиться в полутьме коридоров, смешать свою вонь с сотней таких же «ароматов».
В этот раз отец оказался в кабинете, вернее — в небольшой комнатенке-лаборатории, отгороженной металлическими шкафами. Одетый в серый запятнанный бурым фартук он, близоруко щурясь, листал чертежи у окна. На столе перед ним трепыхался кусок тела. Именно кусок — часть руки, примыкавшая к левой грудине, шея и голова, судя по выражению лица которой — ничего не соображавшая. Эндрю внутренне передернуло и вместе с тем словно озарение окутало сознание, выпотрошило то, отчего он так рьяно отгораживался после смерти. Он никогда не станет живым. И никто из тех, кого отец вытащил из могил, не станет. Не потому, что после смерти они лишились души — Эндрю не верил в это. Просто потому, что их создал тот, кто сам был живым мертвецом.
Тем временем, отец оторвался от бумаг и бросил на него беглый взгляд. На мгновение их взгляды встретились — одинаково пустые. Что-то щелкнуло в мозгу — расплывшись в идиотической улыбке, Эндрю скинул на пол плащ, потянулся к рубашке, отстегивая пуговицу за пуговицей. Вот когда лицо отца исказилось. Только непонятно было — расстроен он или зол, что кто-то посмел нарушить его уединение.
— Ничего, — выдавил он, наконец, отводя глаза в сторону. — Сегодня привезли отличный материал… Не каких-нибудь изъеденных туберкулезом каторжников — молодых солдат… Мы всё поправим.
— Другим это не помогло, — отрезал Эндрю, устремляя взор к крохотному зарешеченному окну. На миг показалось, что по серому небу рассыпались трупные пятна. Сморгнул — но они так и остались, словно кто-то одел ему на нос очки с черными разводами. Стены, пол, потолок, полки с книгами, трепыхающееся на столе тело, бледное худощавое лицо отца — всё гнило, расцвечиваясь слизистыми язвами.
— Ты — не другие, — севшим голосом ответил отец.
— Ты меня когда-нибудь любил? — спросил Эндрю неожиданно для себя самого, заранее зная, что ответ не вызовет ни радости, ни гнева.
— Что за вопрос! Стал бы я тебя возвращать, если бы не хотел? — раздраженно выпалил мистер Феллери-Скотт.
— Я больше не помню ее… Почти не помню тебя, ничего! Зачем ты вдохнул в меня эту жизнь? Твое дыхание смрадно, а твои творения — исчадья преисподней! Я больше не хочу быть тварью, отец! Я хочу, чтобы ты вернул мне забвение! Мне и всем, кто превратился в набитых дерьмом кукол! — Эндрю не заметил, как перешел на крик. И от этого крика отец скукоживался, словно сморчок. — Ты сам хочешь этого! Дай нам покой! Мне и себе! Отпусти нас!
Нет. Отец не ответил, но в его глазах читалось именно это. Нет.
— Ты можешь уходить, — отвернувшись, произнес он, наконец. — Я обещал Кейт, что она будет жить вечно…
— Она мертва.
— Ты знаешь, что и оттуда возвращаются.
— И ты хочешь, чтобы она была чудовищем вроде меня?
