Что касается свидетельства Савицкаго будто о. Игуменъ «по секрету» сообгцилъ ему, что онъ присланъ Сунодомъ, то теперь уже окончательно выяснилось, что это выдумка. По свидетельству Ксюнина въ его книжкѣ «Уходъ Толстого», изданной въ Берлинѣ послѣ револющи, самъ о. Варсонофш въ Оптиной Пустыни въ 1910 г. говорилъ ему о неправильности утверждешя многихъ, будто старецъ ѣздилъ въ Астапово по распоряжешю Сунода. Того же мнѣшя придерживался и писатель Бунинъ въ своемъ «Освобожденш Толстого»: «Приказъ изъ Петербурга, выходить, такимъ образомъ, «выдумкой», выводить онъ свое заключеше послѣ разбора этого вопроса. «Но что было бы, если бы Александра Львовна допустила его (старца) къ отцу?» спрашиваетъ дальше Бунинъ. «Можно предположить примиреше съ Церковью», полагаетъ онъ. Будучи вольнодумцемъ, Бунинъ все же готовъ разсуждать безпристрастно. Иначе толкуетъ В. М. Маклаковъ: «Возрождеше» (январь–февраль 1954 г.) — мотивы присутствiя священника въ Астапове, когда умиралъ Толстой. Въ этой статье Маклаковъ не останавливается передъ извращешемъ всемъ известныхъ обстоятельствъ и событш, сопровождавшихъ смерть Толстого. Окружеше скрыло отъ умирающаго прибьте о. Варсонофiя изъ боязни, что Толстой отречется отъ своего учешя. Между темъ Маклаковъ утверждаетъ будто самъ Толстой отказалъ въ прiеме: «Онъ — Толстой — не принялъ ихъ» — представителей Церкви.
Ненависть къ Церкви настолько ослепляетъ Маклакова, что онъ уже переходить границы здраваго смысла и своей явной ложью и клеветой желаетъ унизить Церковь, а ея врага — толстовство реабилитировать, такъ какъ этому последнему бегство Толстого въ Оптину и, въ особенности, телеграмма, нанесли непоправимый ударъ.
«Тайна» вызова старца Толстымъ была крепко запечатана, и кто бы могъ подумать, что черезъ пятьдесятъ летъ она раскроется.
Итакъ, пастырь добрый, истинный служитель Христовъ стоялъ у дверей Толстого въ Астапове. Неудачу, постигшую его, онъ пережилъ тяжело: «О. Варсонофiю всегда было трудно разсказывать объ этомъ, онъ очень волновался», вспоминаетъ его ученикъ — о. Василш Шустинъ въ своихъ воспоминашяхъ.
Въ заключеше приводимъ отрывокъ изъ книги Ксюнина «Уходъ Толстого», передаюгцш беседу старца объ этомъ: «Меня проводили къ о. Варсонофiю, ездившему въ Астапово съ о. Пантелеимономъ, котораго сестра Толстого называла «хорошимъ врачемъ». Вотъ низкая калитка скита, около которой въ последшй разъ стоялъ Толстой. Два раза подходилъ: думалъ войти, или не войти, Толстой, прiехавшш въ скитъ за тишиной. За палисадникомъ домикъ съ крытой галлереей, а въ домике комната съ низкимъ потолкомъ. Въ углу большой образъ Спасителя въ терновомъ венце. Передъ образомъ лампада, наполняющая келлт бледнымъ светомъ. О. Варсонофш, теперешнш скитоначальникъ, глубокш старецъ съ длинной белой бородой, съ безкровнымъ лицомъ и бездомными, светлыми, отрешенными отъ мiра глазами…
«Келейникъ объяснилъ старцу зачемъ я прiехалъ. Старецъ стоялъ на молитве. Онъ по двенадцати часовъ сряду стоить на коленяхъ. Поднялся и вышелъ, несмотря на поздшй часъ. «ѣздилъ я въ Астапово», говоритъ тихимъ голосомъ о. Варсонофш, «не допустили къ Толстому. Молилъ врачей, родныхъ, ничего не помогло… Железнымъ кольцомъ сковало покойнаго Толстого, хотя и Левъ былъ, но ни разорвать кольца, ни выйти изъ него не могъ… ПргЬзду его въ Оптину мы, признаться, удивились. Гостиникъ пришелъ ко мне и говоритъ, что пргЬхалъ Левъ Николаевичъ Толстой и хочетъ повидаться со старцами. «Кто тебе сказалъ?» спрашиваю. «Самъ сказалъ». Что же, если такъ, примемъ его съ почтешемъ и радостью. Иначе нельзя. Хоть Толстой былъ отлученъ, до разъ пришелъ въ скитъ, иначе нельзя. У калитки стоялъ, а повидаться такъ и не пришлось. Спешно уЬхалъ… А жалко… Какъ я понимаю, Толстой искалъ выхода, мучился, чувствовалъ, что передъ нимъ выростаетъ стена». Старецъ Варсонофш помолчалъ, потомъ добавилъ «А что изъ Петербурга меня посылали въ Астапово, это неверно. Хотелъ напутствовать Толстого: ведь самъ онъ прiезжалъ въ Оптину, никто его не тянулъ» (Ксюнинъ).
