Когда он открыл глаза, уже светало. Соскочив с дивана, Николай никак не мог понять – то ли проснулся, то ли не засыпал. Подойдя к окну, он замер в недоумении – во дворе не было и следа ночного бесчинства. Даже фонарь, и тот ещё лил свой привычный жёлтый свет. «Наверное, когда я проснулся вчера утром – это всё ещё было продолжением сна, и весь вчерашний день был сном, а теперь я действительно проснулся», – размышлял Николай. Но одних умозаключений ему было недостаточно. Для верности он взял коробок, чиркнул спичкой и затушил её двумя пальцами. По крайней мере, теперь он был уверен, что проснулся. Дальше – календарь. Если вчерашний день – это сон, то сегодня должно быть пятнадцатое июля. Но на экране телефона предательски высветилось шестнадцатое. Николай объяснил себе и это, посчитав, что, не спав до этого двое суток подряд, он просто-напросто проспал с вечера четырнадцатого до утра шестнадцатого – такое с ним уже однажды случалось. Теперь всё стало на свои места, но от этих раздумий у него вновь стала пухнуть голова. Тут Николай вспомнил о своём намерении отправиться в поликлинику. И пускай оно пришло ему во сне, но с головной болью действительно нужно было что-то делать. Он стал осторожно собираться, двигаясь так, будто голова его была вовсе не голова, а ведро, до краёв наполненное расплавленным свинцом. Уже переступив порог, Николай достал из кармана пачку, на которой была изображена почерневшая нога с надписью «ГАНГРЕНА». Не разуваясь, он прошёл в комнату, переложил содержимое пачки в отцовский портсигар и, посмотревшись в зеркало, закрыл дверь.
Несмотря на то, что это был понедельник, в атмосфере совсем не ощущалось его обычной всклокоченности. Всё вокруг скорее напоминало умирающую от измождения пятницу. Голова вот-вот должна была лопнуть, по-тарантиновски весело забрызгав кровью и мозгами уныло дребезжащий трамвай и не менее унылые лица пассажиров, наспех натянутые ими на свои черепные коробки в столь ранний час.
– Поликлиника, – озвучил остановку знакомый, почти родной голос.
Николай заплатил за проезд и вышел. Мягко говоря, чувствовал он себя очень скверно, а выглядел, видимо, и того хуже, раз неумолимые и несгибаемые при прочих обстоятельствах завсегдатаи поликлиники молча шарахались от него, как от прокажённого, когда он пытался выяснить у них, кто последний в очереди. Не найдя крайнего, первым у окошка регистратуры этим утром оказался он, Николай Разумов. Получив свой талончик и отойдя в сторону, Коля почувствовал себя совсем нехорошо.
– Мама сказала, что ты з
– У-у-би-и-и-и-ли-и-и-и! – истошно завопила какая-то старуха.
– У него там бомба! Люди, бомба! Бомба!! – закричали наперебой голоса, и все бросились к выходу.
Николай, повалившись навзничь, звучно ударился затылком о пол. В чувство его привел резкий запах нашатырного спирта. Помимо усилившейся головной боли у Николая звенело в ушах, жгло левую щёку и язык, во рту чувствовался солоновато-металлический привкус крови. Першило в горле. Николай не понимал, где находится. Впрочем, он вообще ничего не понимал. Первым, что ему удалось осознать, было то, что над ним склонилась девушка в белом халате. На вопрос, давно ли у него припадки, Николай ответил, что не помнит. Рассевшись на полу, он в растерянности смотрел по сторонам. Джинсы его были почему-то мокрые, на правой руке крест накрест был наклеен пластырь. Девушка в белом халате выпытывала у него фамилию… имя… отчество… дату рождения… домашний адрес… Кроме имени он ничего не вспомнил, потому на все вопросы отвечал одно и то же: «Коля… ничего не помню». А ещё всё тело болело так, будто его переехал грузовик, и ужасно хотелось спать.
– Ну, Коля Ничего Непомню, в больницу поедем? – прогремело над его головой.
– Поедем, – повторил Николай.
– Тогда поехали.
Двое рослых парней в медицинских робах подхватили Николая под руки. Несмотря на то, что в «Газели» было очень холодно, очутившись на каталке, он моментально уснул.
В чувство Николая привёл всё тот же нашатырь.
– Просыпайся, приехали!
Николая заволокли в кабинет и уложили на кушетку. Повернувшись на бок, он пожаловался на подкатившую тошноту. С лязгом из-под кушетки появился облупленный эмалированный таз, который вытянул оттуда обшитый блестящим металлом носок кирзового сапога.
– Если будешь блевать, то сюда, – снова прогремело над его головой, но лица этого человека Николай так и не увидел.
– Ну, давай, выздоравливай!
Вместо ответа Николай свесился над тазом.
Казалось, прошла целая вечность. Головная боль не унималась. Николай вышел из кабинета и заглянул в другой, откуда слышались голоса.
– Извините за беспокойство, – он постучал в приоткрытую дверь.
– Чего тебе?
– Здравствуйте. Вы не могли бы уколоть мне что-нибудь от головы? Очень болит.
