Это было больше всех символов, что несли Кровавые Ангелы: зримая, осязаемая связь с прошлым и с общим происхождением всех орденов.
Корбуло протянул Грааль рабу из Сангвис Корпускулум. Ордамаил передал Реликварий Амита облаченному в черное безъязыкому слуге цитадели Реклюзиума. Рабы-люди встали позади своих владык, а брат Бехельмор занял место за креслом Данте. Шелк знамени струился волнами. Музыка прекратилась. Вновь воцарилась истинная тишина. Данте обвел союзников взглядом немигающих светящихся глаз Сангвиния.
— Братья мои! — произнес Данте, и его голос раскатился в гробовой тишине. — Артефакты, которые несут мои воины и их слуги, видели еще времена Хоруса и его великого предательства против нашего возлюбленного Императора. Реликвии, доспехи, оружие в руках моих братьев — все они происходят из времен ужаснейшей в нашей истории войны. Эти же, — он указал на Красный Грааль и Реликварий Амита, — суть свидетели гибели нашего повелителя, ибо они являются сосудами его смертных останков. Ордены Крови не испытывали потрясения, подобного тому, когда наш повелитель пал под клинком его ненавистного брата, ни когда разделились наши предшественники, ни во времена, когда ордены подходили к грани уничтожения, как трижды за мою жизнь случалось с нашим собственным орденом. Потеря Сангвиния эхом отдается во всех нас и по сей день. Эта боль — бессмертна.
Но эти времена прошли, какими бы темными они ни казались. Благодаря жертве нашего повелителя Император восторжествовал, и порядок восстановлен. И в этом я черпаю надежду.
Данте взял паузу. Никто не решался заговорить.
— Я прожил долгую жизнь. Я постигал то, что никогда не предполагал. Каждое столетие преподносило новый ужас, испытывая наш Империум. Я застал пробуждение некронов. Я видел появление тау. Я был там, когда флоты-ульи впервые вышли из межгалактической пустоты и обрушились на наши миры. Я сражался с Газкуллом, великим зверем орков, на трижды проклятом Армагеддоне. При мне падали ордены. Гибли системы. Цвет военной мощи Империума уничтожало коварство предателей. Амбиции тщеславных людей отправляли невинных в голодную бесконечную тьму.
Сияющие глаза маски Сангвиния скользнули по собравшимся воинам.
— Я видел все это. Я стоял перед всеми возможными врагами, и я убил их! — Данте возвысил голос. — Империум по-прежнему стоит! Мы — Ангелы Смерти, избранные воины Императора. Мы — владыки войны, вестники возмездия. Мы — сыны Сангвиния, красная линия крови, за которую не пройдет никто. — Он оперся ладонями о стол и подался вперед. — Грядущее сейчас станет испытанием. Вы посмотрите в небо и не увидите звезд. Тиранидские рои затмят их свет. Вас удивит число существ, готовых обрушиться на эти миры, и вы усомнитесь, настанет ли этому конец. Псайкеры и библиарии расскажут о тени, ослепляющей и мучающей любого осмелившегося взглянуть в варп. Вы постигнете все это и поверите в наше поражение. Но я говорю вам — мы выстоим! — выкрикнул Данте. — Клинком и болтером, плазмой и лазерными лучами мы поразим врага. Силон нашей крови отбросим его. Мы превратим наше проклятие в доблесть и обрушим на чужаков бескрайнюю ярость Сангвиния. Мы сделаем это, ибо так велит долг. Потому что больше некому. Левиафан надвигается на нас огромной частью своих сил. Если миры Баала падут, весь сегментум Ультима откроется для его роев. Флоты-ульи устремятся на север, пожирая все на своем пути, и Империум понесет тяжелые потери.
Данте грохнул кулаком по идеальному мрамору стола, расколов его поверхность.
— Не бывать этому! Мы обретем победу там, где прежде знали лишь поражения. Здесь, на Баале, Левиафан умрет!
Его голос эхом разнесся по залу. Данте вдохнул глубоко и прерывисто. Его ярость повлияла на стоящих рядом, а их жажда пробудила то же чувство в других, все дальше и дальше. Красный гнев Сангвиния распространялся от командора, точно медленные круги на воде, пока все не ощутили его прикосновение и мучительная жажда битвы не зажглась в сердцах каждого воина.
— Империум выстоит, — проговорил Данте. — Кровью Сангвиния на моем челе и в моих жилах я клянусь — так и будет.
Он тяжело сел. Тишина продержалась еще мгновение и вдруг точно взорвалась.
— Данте! — выкрикнул кто-то.
Другие подхватили клич.
— Данте! Данте! Данте! — повторяли космодесантники отчаянно, яростно и так разительно не похоже на чистое ангельское пенне, сопровождавшее приход командора.
— Данте! Данте! Данте! — ревели они.
Каждый бил кулаком по нагруднику, наполняя зал буйным звоном металла.
— Данте! Данте! Данте!
Ярость воинов разгоралась жарким алым пламенем, и им нелегко было сдержать чувство столь великой силы.
Данте поднял руку. Бехельмор ударил о пол древком орденского знамени. Резкий стук металла о мрамор пробился через ликующий шум, точно камень, разбивающий лед.
— Я прошу снисхождения еще ненадолго, — сказал Данте. Тишина вернулась. — Прошу садиться.
Пропел странный хор — гул и скрежет пяти сотен комплектов силовой брони, опустившихся на пять сотен каменных стульев.
