комнате воспоминаний моей матери. Для нее я остаюсь напол-
ненным жизнью. Моя кровеносная система радует ее — своей
стабильностью.
Города, вороны, столы и столешницы, рыбные дни и дни
переливания крови, шпили монструозных и макабричных
дворцов, выхлопные трубы, – я вкалываю эти запахи: вена,
петлица, фотоальбом, судебное дело.
Я разграниченное пространство от серо-бежевой меланхо-
лии до заштрихованного синдрома вечной депрессии; кино
возбуждает мои некрофилические позывы; одна мысль о том,
что ткани и остовы на экране демонстрируют свою идеаль-
ность, отполированные тысячью дублей, приободряет меня;
смерть в целлулоиде является мечтой мои запястий, моих ло-
дыжек, моих трагусов.
…история, которую я хочу рассказать была отпечатана од-
ной нечистоплотной типографией в виде небольшой брошюры
— бесшвейка, послеобрезной формат 125х200, тираж 400 экзем-
пляров — и сегодня она будет роздана, разбросана, впаяна каж-
дому прохожему. Я подозреваю, что многие экземпляры будут
убиты на месте. Вдоль улиц мы поставили несколько звуко-
усилителей, музыканты — 16 штук, 5 скрипачей — будут стоять
на балконах, будут громко играть. Мы начнем в 21:30, когда
начнется гроза. Я предчувствую, что она совпадет с моей внут-
ренней грозой. Все закончится идеально, идеальным громоуда-
ром, идеальной молнией, а потом ночь застегнет свой шов. Мы
вынесем ее из комнаты, положим на носилки — любимую жен-
щину — и будем в течение всего этого макабртанца носить
вокруг здания, будем салютовать. Надо чтобы ее лицо до поры
была накрыто бархатной тканью. Лучше синей. Дождь будет
сильным, и зрители вначале не поймут, что она мертва, изо-
бражение будет смазанным, вода течет по бархату, может быть,
бледненькая рука будет свешиваться с носилок. Может быть.
Руки у нее всегда были красивыми, и мне хочется, чтобы эти
руки были видны — на протяжении максимально долгого ин-
298
Нежность к мертвым
тервала — целую остановку сердца. Она мертва, гармонична,
протяжна, с раной на месте лица.
Я часто думаю об этом, подходя к зеркалу. Какое-то неве-
домое чудовище и его возлюбленный сифилис, и пальцами они
ковыряются у себя в замочной скважине носа. Уверен, что мои
детские чудовища были намного более выразительны, менее
связаны с контекстом и культурной накипью. К сожалению, их
формы забыты, их имена перемешаны с другими именами.
Например, ее именем. Возлюбленная фрау ночь, ночь черпала-
черпала, у нее ночи были полные глазницы, полные карманы,
ночь в форме пряника лежала на ее столе, когда мы впервые
познакомились. Сумрачная, стареющая куртизанка, которая
давно растеряла свою клиентуру. Мне было четырнадцать, но
наш возраст скоро перестал иметь значение, его разъедини-
тельная функция сошла на нет. Иногда она вырывалась из
своего дома, чтобы вместе со мной выйти по улицам, как поря-
дочная мамаша. Сердцебиение ее матки было остановлено, но
ей нравилось выгуливать меня, как собственного сына или
собственного пса. Прикасаясь к этой юности, она сама рас-
прямлялась, и черты ее лица начинали напоминать череп. В
своем приступе материнства она часто пыталась развеять мои
фантазии относительно содержимого склепов, захоронений и
нефов капелл. Ее проститутская походка становилась ангель-
ской, как только своими руками она нащупывала во мне легко
опознаваемую грязь, крохотное запотевшее зеркало, и в его
отмели — свое детство. Мы были одинаковыми — в мои четыр-
надцать и ее трижды четырнадцать, и я казался ей потусторон-
ним существом, более страшным, чем собственное заразное
тело или любое изведанное тело пьяницы или моряка, которое
она впускала в себя; в том и было все дело, что я впускался в
ее комнату, но не впускался в нее. Подобное было для старой
проститутки новым, и очень скоро свод ее комнаты, закопчен-
ная и засаленная простынь впитались в меня так же сильно,
как мое бестелесное нахождение на ее кровати — в нее. Я обо-
рачивался в грязь ее дотошных рассказов и одеяло с пятнами,
чтобы найти чувство родства; мои призрачные истории и зер-
кальные чудовища уплотнялись, из дыма наливались кровью, и
когда она вдыхала огонь последней ночной сигареты — мясом
золы. В этом была моя проступающая реальность; будто вол-
шебный остров, который поднимается из моря; логово прости-
299
Илья Данишевский
тутки стало для меня одеждой, сифилитичная рука качала
колыбель моего спокойного мрака; это море грустной никоти-
новой тьмы опутывало меня сладким сном о далеких звездах —
голых, как женский скелет — на которых мертвые пляшут с
мертвыми. Она разглядывала мой сон, мою сопричастность ее
глубокой болезни, мои бледные щеки крохотного ребенка, и
будто зажигала маяк. Свет, исходящий из его головы, всюду
находил только море — только антрацитовое пространство ее
неустанного труда на ниве семяизвержения; я — был заверше-
