Опустошитель полностью

нием ее труда, будто собственным ребенком, или словно мою

колыбель прибило к основанию этого маяка, будто долгождан-

ными родами после миллиона истеричных совокуплений.

Моя дружба с проституткой расчерчивала пространство;

аккуратное деление пристрастило меня к геометрии. Мне нра-

вилось осознавать перспективы и с анатомических атласов

зачерпывать знание о том, чем занимается моя подруга. Она

вела жизнь совсем иную, чем моя мать, и меж тем в ее венах

текло больше крови — я знал, что раз в месяц лишняя ее часть

вытекает наружу змеями, и никогда не случается задержек, ни

разу в жизни не случалось задержки у этой женщины, еще в

девятилетнем возрасте приговоренной к проституции. Красные

змеи — их тела из переливающейся крови — спали под крова-

тью этой женщины, я слышал шипение и шелест чешуи о че-

шую, нигде более тайная жизнь не пульсировала так яростно,

как в каморке старой проститутки. Сейчас, когда она состари-

лась, ей приходилось прибегать к грубым средствам для при-

влечения клиентуры. Иногда она часами обнаженная стояла у

окна в зазывающей позе, а я разглядывал ее спину. Старая

спина, рытвины старой оспы, но прекрасная прорезь, где по-

звоночник делит плоскость надвое, сочная траншея, густо на-

полненная тенями. Я видел, как эти тени растворяются на ярко

освещенных ягодицах, но затем рождаются вновь на пушистом

завершении ее расставившего ноги тела. Там все двигалось по

каким-то непонятным причинам, как, обычно, двигается у муж-

чины; все переливалось разными ночными оттенками и всегда

оставалось доступным. Руки она держала на поясе, чтобы всем

была видна худоба этих рук; какая-то кожная болезнь парали-

зовала эту кожу коричневыми пятнами; морщины шевелились

быстрыми движениями. Подмышки яблочные, гладко-серые.

Обычно она закалывала волосы, и мне были видны огромные

300

Нежность к мертвым

серьги, в которых когда-то висели крупные искусственные

камни, а сейчас — пустое пространство…. Она могла стоять

вечность, ее жажда жизни целеустремленно обслуживала без

лишних слов любого строителя, врача или женатого мужчину.

Она говорила, что никто не оставлял ее, все были — до самой

смерти; она особенно помнила тех, кто начал пользовать ее

девятилетнее тело и с кем она продолжала нежную дружбу на

протяжении двадцати-тридцати лет. Там, в девять, ее соки

омывали десять, иногда двенадцать кораблей за ночь, и этому

телу не оставалось никакого времени, чтобы думать о маяках и

том, откуда плывут эти корабли. Ее первооткрывателем был

сутенер французского телосложения, загорелый педераст, позже

встретивший свою любовь Сен-ля-Морт и покинувший шлю-

шью бухту. Она говорила мне, хотя это и не было ясно, что

для нее не существовало более трогательной истории, чем ис-

тория любви ее сутенера: ВИЧ-положительный за руку с ВИЧ-

отрицательным, любовь на гребне постоянной смерти, кровоиз-

лияние в легкие; страсть, покуда не отцветет пульс. Подобное

подходит и к нашей с ней истории — начавшейся тогда и за-

канчивающейся сегодня, когда начнется гроза.

Она умерла. Полторы недели назад ее не стало, сифилис

прогрыз в ней страшные дыры. Сегодня ее понесут по улицам.

Она будет накрыта синим бархатом. Играет музыка. Ее будут

чествовать королевой. И праздник будет продолжаться, пока

зрители не поймут, что по их красивым улицам — несут прока-

женную шлюху с ярким цветом гниения, запахом мертвой ко-

жи, мушиным потомством в матке. Тогда начнется паника. А

мои музыканты продолжат играть в ее честь, и мужчины про-

должать носить ее по кругу, триумфально, триумфально, сжи-

мая эти круги, разжимая их, выкрикивая ее известное всем

мужчинам квартала имя, триумфальное имя… а потом, когда

приедут стражники, мы сделаем — как ей и хотелось бы! —

опрокинем носилки, и пусть ее тело будет под дождем, заштри-

хованное вечной ночью, и пусть все ее видят, голую, доступную

даже посмертно, бесконечную проститутку с дверью в иное

царство посреди лица, обвенчанную с сифилисом королеву с

напудренными щеками, доступнейшую из наложниц гибели!

Я слышу, как мой верлибр о ней заходится многословием.

Слышу, как небо бьет в барабан.

Как муха жужжит в ее комнате.

301

Илья Данишевский

Начинает свой ливень туча.

Музыканты на своих местах.

В пять скрипок начинают петь ее честь.

Как ночь начинается…

…вечная ночь.

И что она — уже раскачивается на своем кресле-качалке. И

это она. Она. Это она — начинает ночь.

302

Нежность к мертвым

4. Fuck you and Goodbye (разврат в Беркенау?)

Место действия:

Зал суда, красивый, в офисном стиле

Действующие лица:

Я

Убийца

Наделенное властью лицо

Джекоб Бл ём

Вязаные присяжные

Слепой мальчик

Парализованная нимфоманка

Маргарита Бергштайн

Тысячи анонимных преступников

Весенний свет проникает в зал суда. И никаких посторон-

них запахов, и приятно пахнет свежей мебелью. Этот запах