секундное знание. Это всегда любовная связь. Может быть, не
очень долгая, не — вербально — откровенная, но время не имеет
значения. Иоким не занимается грязным насилием, совращени-
ем малолетних или отравлением глюконатами. Он всегда при-
носит необходимое — себе и другому. Поэтому это — Полуноч-
ная Охота. Поиск любви по запаху, воплощение спрятанного в
солнечном сплетении города удовольствия, мистерия.
«Я хочу с мамой!» – она топает ножкой. Рваная туфелька.
Ее будущее — конечно, антрацитовая чернота. Все эти сирот-
ские приюты, миры детской проституции и ранних разочарова-
ний, барбитуратной зависимости, трипы, приходы, откаты,
растущие кредитные ставки, вселенные ранних беременностей
и домашних абортов, поиск объятий, чумы, безумия, любви,
доверчивости и — в конце — раскаленной короны, коронации
Полуночной Охотой. Или же — одна из грязных форм смерти
от триппера и гепатита, сердечной колики, удушья, ножа суте-
нера. Но Иокиму все равно. Сегодня он здесь только для ***,
его сердце моногамно, его любовь — крошечная дырка от шила,
его огромное девственное тело даже не наполнило собой вдову
*** и никак не опорочило его.
Он поднимает убитую на руки. Невеста с тонким ручейком
черной артериальной крови. «А я?», но Иоким уже не отвечает.
Уже нет необходимости, а потом — синеголовый поезд рвет
тишину ревом своего движения.
326
Нежность к мертвым
Нежность к мертвым
Красота — это все укутывающая печаль. Первое, что я
вспоминаю, когда начинаю думать о красоте — это отлогий
склон, серпантин крутого берега, шуршащая от прикосновений
сухая трава. Может быть, звезды. Холодные изгрызенный свет.
Он протягивает свою руку, чтобы взять мою ладонь, а я все так
же часто думаю о том изгрызенном свете какой-то мутной
звезды. Наши романтические переживания начались спонтанно,
в общем, они были быстротечным спасением — или, попыткой
инсценировать спасение — и теперь мы гуляли, как малолетние
любовники. Лизбет, Лизхен, Елизавета, – она всегда говорила
мне, что чудовищ не существует; уж не знаю, откуда я узнала о
них, но моей матери постоянно приходилось повторять: Лизбет,
Лизхен, Елизавета, чудовищ не существует. Мой разум отказы-
вался принимать это. Я отказывалась верить, что их нет, что
человеческое пространство — изведанное и все темные пятна
давно высвечены. И поэтому я поехала в город. Мне был ну-
жен повод, и поэтому — я решила стать актрисой. Наверное,
потому что все девочки должны хотеть — быть актрисами, или
потому, что я больше не могла этого слышать: Лизбет, Лизхен,
Елизавета, чудовищ не существует.
Пока мы гуляем с Иокимом, я рассказываю ему, как прие-
хала в город. Ничего необычного. Тысячи приезжают в город
каждый день. Вырываются из отцовских объятий, рвут отно-
шения с матерями, ищут перспектив и жаждут наживы. На
кастинг нас согнали в большой зал. Это — арендованный физ-
культурный зал местной школы. В углу маты синего цвета,
желтая штукатурка, на мне короткое платье, нижнего белья
нет. Пахнет потом и усталостью. Я смотрю в окна — узкие,
задрапированные решетками — бойницы под потолком. Фут-
больные мячи оставили на решетках вмятины, а я стою, и дру-
гие девушки стоят в ряд. Ни у кого нет нижнего белья, мы
знаем, как становятся актрисами. Но когда появился мужчина,
я почувствовала, как у меня внутри что-то шевелится. Не по-
тому, что я перестала быть готовой на все и не потому, что я
перестала знать — как это делается — а от какого-то другого
страха. То есть я стояла в физкультурном зале, и именно здесь
произойдет глобальная перемена. Никакая обратная перемотка
не поможет, а где-то далеко гудел поезд. И мужчина задавал
327
Илья Данишевский
нам разные вопросы, я слушала, что отвечают другие. Пока
никаких намеков или открытых предложений, он спрашивал о
театре, о вопросе постановки кадра, и другие давали какие-то
ответы, то есть — они, кажется, пришли сюда с какими-то дру-
гими установками. Пришла моя очередь. Я вышла вперед, про-
винциальные серьги в уши и соски просвечивают сквозь пла-
тье, на подмышках от волнения образовались белые катышки.
Жила на шее билась сильно-сильно. И меня спросили, как
меня зовут. Я ответила, что Лизхен, и поняла, что меня не
возьмут. Это было ясно, как только я сделала этот шаг вперед.
А теперь — очевидно. Мужчина кивнул, он ничего не записы-
вал, хотя держал в руках блокнот, он показал мне, что мои
простенькие ответы он способен запомнить, не конспектируя.
Он спросил, почему я решила, что могу быть актрисой. И по-
чему я лучше, чем другие. Терять было нечего, совсем некуда
отступать, а девчонки рассказывали, как становятся актрисами,
а еще мне было всего восемнадцать и мне не хотелось возвра-
щаться домой. Поэтому я сделала еще один шаг вперед, и все
на меня смотрели, а потом попросила мужчину дать мне руку,
