и (он оказался женат) он протянул ее мне. Самые смелые по-
падают в рай, дорогу осилит идущий, я взяла его руку и засу-
нула себе под платье. Вначале мужчина никак не реагировал, а
потом инстинктивно потрогал мой цветочек, даже не потрогал,
а похлопал, как младенца по заднице хлопают, и сказал мне «я
вас понял, развернитесь», а когда я развернулась, он брезгливо
вытер пальцы о мое платье и приказал уйти. Я уходила в пол-
ной тишине. Никто даже не хохотал. А потом я услышала —
уже в самом конце — как другая девушка отвечает на вопросы
мужчины. Жизнь продолжалась.
Иоким ведет меня вдоль железной дороги, где ночь раска-
чивает ивы. Он продолжает активно слушать о моей жизни, но
сам почти ничего не рассказывает о себе. Наш роман — то ис-
порченное экологией имаго, которое никогда не станет бабоч-
кой. Настоящая любовь, настоящая дружба и нежность, омра-
ченная тем, что у меня есть другие любовники и воспоминания
об угасающей красоте. А еще я внезапно говорю ему, что у
меня есть ребенок. То есть, оправдываюсь за испорченную
фигуру, за растяжки, за обвисшую грудь. Ни Павел, ни мои
редкие посетители не обращают на это внимание, их форма
жизни требует единственного логического завершения — эяку-
328
Нежность к мертвым
ляции; в этом им не может помешать ни обвисшая грудь, ни
испорченная фигура. Иоким спрашивает, как его зовут, этого
ребенка, и я отвечаю ему какое-то чуждое мне имя. Его воспи-
тывает моя мать. Наверное, она говорит ему, что чудовищ не
существует. Может быть, кроме Лизбет, Лизхен, Елизаветы,
которая забыла отлогий берег родового гнезда. Я говорю, что
это случайный ребенок, и я его не люблю. Нет, даже не так. Я
ничего не чувствую. Ни любви, ни отсутствия любви. Ничего к
этому не чувствую. А его отец — хозяин «Погасшего неба»,
куда я устроилась семь лет назад. Я танцевала, в основном
канкан, и мало какие излишества происходили в моей жизни.
В общем, мне нравилось. Я даже спала с ним, потому что мне
нравилось. Иногда в темноте скапливалось так много нерастра-
ченной женственности, что я просто давала ему. И мы оба не
превращали это в проституцию или грязь. Я — из отторжения
грязи и проституции; а он, потому что имел крохотный член,
такие размеры не располагают к грязи. «Небо» досталось ему
от отца; вначале это был просто бар, а потом там появились и
девочки. Думаю, это естественный ход вещей, так сказать, эво-
люция, но точно не развоплощение нравственности.
Иоким показывает мне на рельсы, бурые кровоподтеки ука-
зывают на самоубийство. Так мы становимся немыми свидете-
лями чьего-то завершения, а потом продолжаем прогулку. Я
рассказываю о своих любовниках. Они многое обещали мне,
кажется, это в самой их природе — растрачивать себя в обеща-
ниях; в самой их генной задаче — бесконечное самоутешение и
мужская воплощенность в бестелесных обещаниях… каждый
раз я шла вслед за этим, каждый раз новую форму обещаний
принимая за правду, а потом умер отец. Он умер, зная, что я
сбежала из дома, чтобы быть легкомысленной шлюхой, меч-
тающей о счастье. И я думаю, умирая, он полагал, что я не
приеду на похороны, и я приехала, чтобы не быть, как бесте-
лесное обещание. Обветшалая женщина, как одержимый особ-
няк, как разрушенная статуя, я вернулась домой, и сидела на
кухне с матерью. Я сказала ей, что она ошиблась. Чудовища
существуют. Они в феномене современности — в способности
забывать вчерашний день. Я рассказала ей, что происходит в
большом мире, чем дышит ночной город, сколько стоят те или
иные услуги. Чудовища существуют, мама, и они всегда в пре-
дельной близости к тебе и твоему внуку. А потом я поднялась
329
Илья Данишевский
к этому чуждому ребенку, очень милому парню, герою-
любовнику будущего, бестелесному обещанию завтрашнего дня,
и гладила его по голове и разглядывала его без всяких эмоций.
Очень красивый мальчик. А мать спросила меня, хочу ли я
взять себе половину праха, то есть исполнить дочерний долг, и
развеять его сама, в особом месте, в каком-то важном для меня
месте. Я не знала, есть ли такое место. Существует ли вообще у
меня — какое-то место. Павел был моей единственной постоян-
ностью, как минимум, моим постоянным любовником и источ-
ником денег. Наверное, он наполнил бы меня водой перед
смертью. Но, конечно, ему не был нужен ни мой сын, ни прах
моего папаши. Он — моя бытовая любовь, моя точка опоры,
наша постель — секундное утверждение реальности. Я сказала,
что хотела бы взять прах, и мы отсыпали часть — не думаю, что
половину — в банку из-под майонеза. Я взяла ровно столько,
сколько вместилось в банку. Не столько, сколько хотелось
взять и не столько, сколько духовно причиталось мне. От отца
мне досталось ни больше, и ни меньше, но ровно сколько влез-
ло.
Я подбиваю Иокима к жалости. Я бы отдалась ему, чтобы
