видеть, что Маннелиг полностью сформирован красивым телом
очень холодного оттенка, его позвоночник красиво и холодно
просвечивает рельефно и мускульно на спине; есть в его дви-
жениях вычурная и воспитанная четкость. Пигмалион, при-
знанный за своего, взорван признанием, его манера говорить
живая, очень лживая, его тело очень жестоко по отношению к
самому себе — ни разу оно даже не пыталось поверить словам
Маннелига о его красоте, а если бы поверило, то — вскоре —
оказалось бы вновь растоптанным. Оно было таким — тело —
что, наверное, его можно было бы любить какой-либо геш-
тальтностью и тайной черного ящика или украшать поэзией, по
нему можно было сходить с ума, но нельзя — выстраивать
крепкие отношенческие отношения; с ним возможна любая
пограничность, оно начинает работать и возбуждать в сумраке,
341
Илья Данишевский
любая контрастность указывает на его несовершенство. Но речь
этого тела стекает вниз, она слюняво бурлится, но душа Пиг-
малиона молчит. Она размышляет о детстве, о странной забаве
с мертвой собакой, рассказ о которой — становится пикантным
рыболовным крючком, но никогда — настоящей вехой его био-
графии. При всех предупреждающих знаках и при всех предва-
рительных объяснениях — Пигмалион всегда остается обвинен-
ным в сумасшествии, хотя вначале — все они, все они, «Ne me
quitte pas» – видят это интригующей красотой. Руки — тонкие,
как стекло — как бы красивые, но на самом деле нет. Разум его
— очень выстроенный, очень ажурный — легко изучается в три
щелчка. Разум же герра Маннелига легко нащупывает кнопки,
три щелчка свершаются в три недели, и после — заверения о
чем-то большом — герр уже двигается дальше, в разгадке этого
ребуса найдя только разочарование. Их различие очевидно:
опыт одного могилен, для другого — является трамплином, и
дальше следует прыжок в пустоту.
Они гуляют по улицам. Они идут, куда им идется, но на
самом деле Маннелиг давно распланировал дорогу. Они свер-
нут вот здесь, и два часа отсидят тут. Они двинутся дальше,
они будут говорить хорошо подобранными фразами, их отно-
шения будут стремительно развиваться, любое торможение
является театральной паузой или поводов для ссоры. Пигмали-
он в силу ущербности всегда просит прощения; его богатый и
бесполезный внутренний мир завернут в дешевую одежду,
которую снимают богатые и бесплодные руки Маннелига. В
этом великая благодарность. Пигмалион всегда обижен, и когда
они сворачивают направо, Маннелиг просит прощения, пусть,
на самом деле, в этот момент принимает извинения Пигмалио-
на; при всех поворотах один остается герром, а другой просто
именем. Их тела в неравной позиции, им холодно в объятьях
друг друга, они уже не плачут от одиночества, они имитируют
счастье, но на самом деле их любовь не совсем воображаемая.
Они возвращаются в место своего знакомства с какой-то
сентиментальной целью. Пигмалион – чтобы показать миру
своего дорогого возлюбленного; чтобы этим показать, как низко
он поднялся, чтобы отыскать его; в его глазах долгое и востре-
бованное ожидание. Маннелиг возвращается из любви к син-
342
Нежность к мертвым
хронности и порядку, к правильному порядку слов в предло-
жении. Это чувство вины Пигмалиона раздражает его, но в
какой-то степени подстегивает. Оно дает четкое понимание, что
у Маннелига большое будущее — с кем-то другим. Эта любовь
— которая плотно сидит в каждом из них — кажется Маннелигу
реабилитационной работой; для Пигмалиона — завершением
пути. Это завершение не может радовать его, оно каждое утро
пульсирует желанием разорвать эти отношения, но каждый раз
заморожено — внедренным в него Маннелигом материалистич-
ным мироощущением. Всякое движение рук Пигмалиона оста-
новлено; его пальцы удерживают чашку кофе во время разго-
вора, который щелкает своими шарнирами, перекатывает мус-
кулы и, в общем, сводится к обсуждению превосходства этих
двоих над всеми остальными, более счастливыми, более реали-
зованными и более влюбленными. По ночам они обмениваются
ядом, предпочитая поцелуи и легкий петтинг. Их союз не мо-
жет быть до конца плодотворным, они не могут стать одним
целым, но Пигмалион знает, что в его жизни больше ничего не
случится: эти весенние попытки слияния – его конец, его по-
следнее утешение. Маннелиг знает, что будет скучать по этой
сдержанности, о которой — пройдет несколько лет — он будет
вспоминать ностальгически, но все же для него она создана
исключительно ради ностальгии, происходит в настоящем
только, чтобы позже существовать в прошлом.
Маннелиг ревнует прошлое своего любовника. Пигмалион
не знает прошлого своего любовника. Точнее — он знает о фак-
тах, но сомневается в их достоверности, ведь факты противоре-
чат тому, каким Маннелига видит Пигмалион. Они обменива-
ются опытом в простой комнате, лишенной личностного отпе-
