Как бы то ни было, основы единства цивилизованного мира были заложены. Этому миру был нужен закон, но на что мог опереться такой закон? Откуда он мог появиться, если вместо государств имело место нагромождение руин, в котором исчерпали жизненные силы все древние племена? Как извлечь из меланийских инстинктов, которые пропитали все, вплоть до самых глубоких складок социального порядка, умный и твердый принцип и сделать из него непререкаемое правило? Это было невозможно; в первый раз в мире появился феномен, который с тех пор повторялся еще два раза: массы людей, не объединенных ни политической религией, ни твердыми социальными принципами, не имеющих иной цели, кроме как выжить. Греческие цари, за неимением лучшего, приняли всеобщую толерантность во всем и ограничили свои полномочия требованием почтения к своему могуществу.
Государства, которые хотели быть республиками, остались таковыми; один город сохранял аристократические формы, другой выбрал чистую монархию. В такой ситуации властители ничего не отвергали и ничего не утверждали. Ни Птолемеи, ни Селевкиды не вмешивались в дела граждан или подданных, если эти дела не затрагивали царские законные или сверхзаконные доходы и привилегии.
В течение долгого периода, пока существовала эта ситуация, встречались и выдающиеся личности, но они не пользовались любовью или почетом, поэтому не могли изменить положение вещей. Часто возникает вопрос, почему некоторые эпохи не рождают ничего выдающегося. Ответ, как правило, бывает таким: по причине недостатка свободы или потребности. Одни отдают должное афинской анархии за то, что она породила Софокла и Платона, и утверждают, что не будь непрерывной смуты в Италии, Петрарка, Боккачо и Данте не удивили бы мир своими великими произведениями. Другие, напротив, объясняют величие века Перикла благородством этого государственного деятеля, взлет итальянской музы — протекцией Медичи, классический век нашей литературы — благоприятным влиянием Короля–Солнца, Людовика XIV. Таким образом, в окружающей среде можно найти объяснение и оправдание всему — и анархии и деспотизму.
Существует еще одна точка зрения: нравы той или иной эпохи можно объяснить предпочтением, которое современники отдают тем или иным занятиям — войне, литературе, искусствам. Я бы разделил это мнение, если бы оно было до конца обоснованным; к сожалению, когда при этом возникает вопрос об основной причине, определившей состояние нравов и идей, его сторонники не отвечают, что она целиком заключается в равновесии этнических принципов. Мы уже говорили об определяющей причине уровня народа.
Когда Азия разделилась на несколько государств исходя из разного состава крови их населения, в каждой стране — в Египте, Греции, Ассирии, на иранских землях — появился мотив или потребность к конкретному виду цивилизации, к тому или иному направлению развития, к концентрации интеллектуальных сил общества на конкретных целях, и все это было обусловлено сочетанием этнических элементов.
Что касается национального характера, он определялся ограниченным числом этих элементов и долей каждого из них в общей массе. Египтянин XX в. н. э., бывший приблизительно на треть арийцем, на треть белым хамитом и на треть негром, не похож на египтянина VIII столетия, чья природа была наполовину меланийской, на одну десятую белой хамитской, на треть семитской и в остальном арийской. Нет нужды напоминать, что дело вовсе не в точности этих цифр — этим я хочу лишь подчеркнуть свою мысль.
Но египтянин VIII в., даже выродившийся, тем не менее имел свою национальность. Конечно, в нем уже не было качеств своих предков, однако этническое сочетание, из которого он вышел, оставалось присущим ему. Начиная с V в. ситуация изменилась. В эту эпоху арийский элемент настолько раздробился, что утратил всю свою активность. Его роль ограничивалась тем, чтобы лишать чистоты остальные элементы, т. е. лишать их свободы действий.
Те же самые выводы можно сделать в отношении греков, ассирийцев, иранцев. Но здесь можно задать вопрос: почему в эпоху становления единства рас не появилось ни одной единой нации, обладавшей всеми достижениями древних цивилизаций, собранных воедино? Почему вся Передняя Азия, объединенная с Грецией и Египтом, была не в состоянии осуществить малую часть того, что сделала каждая ее часть, будучи отдельной, тем более, что каждая была раздираема внутренними конфликтами?
Причина этого парадокса заключается в том, что единство действительно имело место, но с отрицательным знаком. Азия внешне объединилась, но не стала единой.
