То есть император и его генералы умели прятать кольчугу под платьем чиновника. Однако маскировка не могла обмануть бдительных граждан. Острие меча всегда торчало из-под тоги. Это возмущало население. Половинчатые уступки не помогали. Политические таланты правителей также не помогали. От берегов Рейна до Фиванской пустыни люди насмехались над властью и презрительно называли ее варварской. Впрочем, они не были совершенно неправы.
Если германцы уважали римскую государственную организацию, то этого нельзя сказать о деталях, которые в глазах аборигенов являлись необходимым украшением и основой цивилизации. Коронованные солдаты и их соратники хотели поддержать моральную дисциплину и добиться подчинения чиновникам, защитить торговлю, продолжать общественно полезные работы; кроме того, они были готовы поощрять умственные труды, если они давали практические результаты. Но модная литература, грамматические сочинения, риторика, липпограмматические поэмы и все подобные изящные «безделушки», которыми наслаждались высокие умы, оставляли их равнодушными и холодными как лед, а поскольку все блага и почести в первую очередь сыпались на воинов, законодателей и законохранителей, на гражданских чиновников, строителей акведуков, дорог, мостов, крепостей, затем на историков, иногда на авторов панегириков, куривших фимиамы у ног властителя, просвещенные люди имели основание полагать, что у Цезаря нет никакого вкуса. Конечно, они были варварами, эти грубые и суровые властители, вскормленные тревожными песнопениями Германии и равнодушные к чтению и даже к самому виду мадригалов, написанных в форме лиры или вазы, перед которыми замирали от восхищения образованные жители Александрии и Рима. Но потомство должно судить о них по-другому и сказать: варварство действительно существовало, хотя совсем не под кольчугой германца.
Самолюбие римляна уязвляло еще одно обстоятельство. Его властители в своем большинстве игнорировали прошлые войны Рима, судили о древних римлянах по современникам и вообще не интересовались этими вопросами, что представлялось непонятным для людей, считавших себя столь могущественными. Когда Нерон воздавал больше похвал Греции, чем городу Таркви-ния, когда Септимий Север поднял славу одноглазого из Трасимены выше славы Сципионов, это, по крайней мере, исходило от своих императоров. Но оскорбительнее было видеть, когда императоры другой расы и войска, которые одели их в пурпур, забывали об Александре Великом и не интересовались Горацием. Были Августы, которые за всю жизнь даже не слышали о своем предшественнике Октавии. И уж конечно, эти люди не знали наизусть генеалогию и деяния древних героев.
В III в. после Рождества Христова вооруженная и сильная римская нация и другая римская нация, агонизирующая и мирная, перестали ладить друг с другом, и хотя вожди этой совокупности двух разнородных компонентов носили латинс кие или греческие имена и одевались в тогу или хламиду, они по сути и по счастью для этого больного общества оставались истинными германцами. В этом заключалось их право на власть.
Вначале созданное ими ядро империи было слабым. Его зародышем были две сотни всадников Ариовиста, которых нанял Юлий Цезарь. Затем события ускорились, и в армии, главным образом расквартированные в Европе, стали набирать только германских рекрутов. С тех пор новый элемент приобрел тем большее значение, что он постоянно черпал силы в своих истоках. Затем каждый день появлялись все новые причины, и в процесс были вовлечены римские территории.
Прежде чем перейти к рассмотрению этого тяжелого кризиса, остановимся на гипотезе, которая казалась очень соблазнительной римлянам V в. Допустим на минуту, что германские народы, жившие у границ империи, были намного малочисленнее, чем на самом деле; тогда их быстро поглотило бы огромное социальное болото несмотря на всю их силу. По прошествии определенного периода эти семейства исчезли бы в среде романизированных элементов; затем всеобщее разложение естественным образом привело бы к хроническому вырождению, которое, в конце концов, вряд ли обеспечило бы социальную организацию Европы. От Дуная до Сицилии, от Черного моря до Англии происходило бы то же самое, что случилось с южными провинциями неаполитанского королевства и с большей частью Передней Азии.
