При всем этом германский гений оказался в большей мере собирателем в этом смысле, чем древние народы. Несмотря на то, что он исходил из основы, более узкой, нежели эллинские, римские или кельтские институты, и что права свободного человека значили для него то же самое, что права городов для других народов, дар предвидения позволил ему продвинуться намного дальше, чем сам он того желал. В этом нет ничего необычного: душой этого личного права является движение, независимость, активная жизнь, доступ ко всем окружающим благам, тогда как основа гражданского права — рабское подчинение, а его высшая добродетель — самоотрицание.
Несмотря на глубокий этнический хаос, в котором оказались арийцы-германцы, и на неоднородность их крови, они прилагали все усилия к тому, чтобы сформулировать две основные категории, в которые они хотели вместить все племена, попавшие под их владычество: романский мир и варварство. Для них это были два составных элемента западного общества, которое предстояло усовершенствовать, т. е. сгладить острые углы и конфликты и обеспечить объединение. Излишне напоминать, что зерна, посеянные ими, были более плодотворными, чем самые прекрасные теории семитского Рима.
В Риме существовало множество народов-соперников, противоположных обычаев, обломков враждебных друг другу цивилизаций, между которыми происходила внутренняя война. Не было ни малейшей возможности выйти из этого порочного круга, не рискуя попасть в другой, еще более ужасный. Единственными связующими звеньями служили нивелирующие налоги, земельный кадастр и слепо-беспристрастные законы; ничто не способствовало появлению новой морали, общности взглядов, объединению людей, ничто не предвещало образования сегодняшней цивилизации, которая была бы невозможна без вмешательства германского варварства, ибо оно вырвало общество из-под ига тупого, бездушного, рабского и пассивного романского духа.
Я уже не раз говорил о том, что великие дела и перемены, описываемые нами, происходят не по воле масс или исторических персонажей. Причины и следствия не зависят от воли тех, кто участвует в них. Я не занимаюсь историей политических систем или хороших или дурных деяний создателей таких систем. Я изучаю анатомию рас и рассматриваю только их внутренние пружины и вытекающие отсюда следствия; я вовсе не игнорирую остальное, но оставляю его в стороне, коль скоро оно не служит пониманию рассматриваемого вопроса. Если я что-то одобряю или осуждаю, мои слова имеют сравнительный и метафорический смысл. В самом деле, разве заслуга величественных дубов в том, что они переживают века, и разве вина растений на газоне в том, что они увядают за несколько дней? И те и другие занимают свое место в растительной природе, и мощь одних, и слабость других одинаково входят в промысел божий. Но я не отрицаю, что свободное действие органических законов, которыми я ограничиваю мое исследование, часто замедляется по причине вмешательства других механизмов, чуждых им. Надо без досады и удивления проходить мимо таких мгновенных явлений, которые не в состоянии изменить сущность вещей. Вторичные причины могут отклонить в сторону движение этнических последствии, но последние всегда в конце концов возвращаются на свои пути. Именно это произошло с консервативным гением германцев в их движении к романскому миропониманию: этот гений часто искажали страсти, но все-таки он выполнил свою миссию. Он отказывался от разрушения империи, пока империя являлась совокупностью народов и социальных понятий и систем, чуждых варварству. С присущей ему твердостью он поддерживал ее в течение четырех веков, после чего пришел к необходимости устранить императорство.
Впрочем, существование деспотического государства без главы не так абсурдно, как это кажется на первый взгляд. В римской системе монархической наследственности никогда не было, а выборы верховного правителя — сенатом, народом или армией — были единственным фактором поддержания государства. В такой ситуации признаком политической жизни служит не преемственность трона и не социальная система: единственный критерий — это мнение живущих в данном обществе людей на сей счет. И неважно, что это мнение основано на отдельных фактах, например, существование вековых институтов, немыслимая вещь в вечно меняющемся обществе, или пребывание власти в одном и том же месте, что также маловероятно: достаточно того, чтобы убежденность на сей счет была основана на совокупности идей, пусть преходящих и отвлеченных, но таких, которые, вытекая друг из друга, создают впечатление длительности, которые умирают и постоянно сменяются новыми.
