В раннем детстве я думала, что Вильгельм Какой-то, изображенный на самой верхушке фарфоровой рамы большого зеркала, висевшего в теткиной комнате и оставшегося, как говорил потом про такого рода вещицы мой ребенок, «от раньшести», – это и есть Бог. В лексике семьи Бог присутствовал постоянно, но никакие обряды не соблюдались, кроме того, что мать и бабушка всегда крестили нас, уходящих в школу, на работу или еще куда, и всегда праздновали Пасху, причем вся соответствующая событию готовка носила характер большего священнодействия, чем перед любым другим праздником. Икон в доме на виду не было. И я сама назначила Богом кусок самой красивой вещи, причем самой верхней ее части. Потом, когда я уже, если можно так сказать, начала размышлять, я отсылала к этому изображению все самые дорогие свои впечатления. Ну, например, Баха. Так к чему я веду – тогда же, в детстве, я твердо решила, не располагая об этом ровно никакой информацией, что даже самые великие и прекрасные представители рода людского прославились-таки не благодаря своим истинным талантам и достоинствам, а за счет сопутствующих им слабостей. То есть, мне было априори очевидно, что обязательно надо каким-то образом оскоромиться, как-то пукнуть, что ли, – чтобы возник резонанс.
Хотите, я в два счета докажу, что преклонение перед другими и прочее создание кумиров суть прикрытие наглой и нераскаянной нетребовательности к себе. Да собственно, все уже сказано оказалось, пока говорила. Это ведь действительно какое-то детское чудо понарошку – назначать себе великих и продолжать радостно и без всякого смущения дуть в свои памперсы и в ус не дуть. Оголтелый карьеризм не в счет. Это требовательность не к себе, а к условиям своего существования. А так, что ж, пусто в лукошке. С чем пришли, на какое тепло свои порывы переработали. Стыдно даже пробовать подсчитать. Легче всего на деток кивать. Вот, жили, чтобы вырастить. Знаем, как вы растили. Кто спихивал при малейшей возможности, а кто кипятил горшок до совершеннолетия, чтобы ни один даже микроб не посмел бы еще пуще усложнить их родительскую, очевидно непосильную и без того ношу. Все прокипятили, отфильтровали, на выставки и убогие концерты сводили, предположительно
Нет, меня всегда потрясало и до сих пор потрясает, почему люди, считая кого-то великими, прекрасными, сами от себя ничего подобного не требуют и не ждут. Как они тогда способны понять величие, если нет внутри ему никакого созвучия, а если есть, то почему позволяют ему отдыхать? Поэтому хозяйственный жлоб, не интересующийся взлетами человеческого духа, или какая-нибудь несчастная Шурка Рябчикова из глухой деревни, шпарившая под водку наизусть Мцыри или Евгения Онегина и умершая рано от некачественного пойла, – такие персонажи мне понятнее. Первый живет в гармонии своих пределов, вторая сознательно самоуничтожается от несоответствия понятой высоты и принятой низости. А вот лукавые наркоманы приспособляемости, образованные слои, – именно они так стремительно и неудержимо проигрывают свою жизнь…
Если в слове крупье, поменять е на ё, мгновенно – безобразно смешно и мордой по асфальту ясно становится, что и вправду «не сотвори себе кумира» – самая емкая заповедь, пресекающая малейшую попытку самой любимой человеческой забавы – врать себе.
Телереклама – это такой урок языка! Все по сорок раз в день слышат, как звучит сказанное слово. Ну вот, например: «Как добраться до самых труднодоступных мест? Можно раскрыть рот пошире. А можно доверить это дело щетке…»
