— А что насчет исторических параллелей? — спросил Норрис, обращаясь ко всем присутствующим, но глядя в мою сторону. — Мистер Стерлинг, вы, кажется, проявляли интерес к панике 1907 года?
Это тонкая проверка. Норрис знал о моем исследовании и хотел услышать мои соображения перед этой группой экспертов.
Я открыл портфель и достал несколько графиков, подготовленных заранее:
— Действительно, я обнаружил несколько тревожных совпадений между текущей ситуацией и периодом, предшествовавшим панике 1907 года. Во-первых, избыток ликвидности в системе. Во-вторых, резкий рост объемов кредитования для спекулятивных целей. В-третьих, заметный разрыв между ростом цен активов и фундаментальными показателями. И наконец, что возможно важнее всего, массовый приток на рынок непрофессиональных инвесторов.
Я передал графики присутствующим:
— Как видите, если наложить паттерны волатильности 1906–1907 годов на текущую динамику, сходство становится труднее игнорировать.
В комнате воцарилась тишина, пока ученые изучали мои материалы. Даже Финч, казалось, искренне заинтересован.
— Чрезвычайно любопытно, — пробормотал Левин, рассматривая графики через очки. — Особенно этот анализ соотношения объемов маржинальной торговли к общей капитализации рынка. Почему никто из наших аналитиков не проводил такое сопоставление раньше?
— Возможно потому, — сухо заметил Норрис, — что на Уолл-стрит хорошо платят за оптимизм и очень плохо за предостережения. Что скажете, мистер Стерлинг? Вы ведь работаете в самом сердце этой системы.
Все взгляды снова обратились ко мне, и я почувствовал необходимость дать взвешенный ответ:
— Думаю, дело в человеческой психологии. Мы склонны видеть подтверждения своим желаниям и игнорировать противоречащие им факты. Когда портфель клиента растет на тридцать процентов в год, мало кто хочет слышать о возможных рисках. Более того, брокер, высказывающий опасения во время всеобщей эйфории, рискует потерять клиентов в пользу более оптимистичных конкурентов.
— Совершенно верно! — воскликнул пожилой профессор, сидевший напротив меня. — Это ключевой элемент формирования пузырей. Информационная асимметрия и профессиональные стимулы. Кстати, позвольте представиться, Роберт Уитман, Принстонский университет. Я как раз завершаю исследование о роли психологических факторов в финансовых кризисах.
Он повернулся к коллегам:
— Господа, мне кажется, молодой мистер Стерлинг затронул чрезвычайно важный момент. Математические модели и экономическая теория имеют решающее значение, но мы часто недооцениваем иррациональный компонент. Люди не принимают решения, основываясь исключительно на логике. Они следуют эмоциям, стадному инстинкту, страху упустить выгоду.
Финч, который до этого момента внимательно слушал, неожиданно вмешался:
— Весьма проницательно для человека вашего возраста, мистер Стерлинг. Меня особенно интересует, как вы применяете эти теоретические знания в своей практической деятельности? Ваши клиенты разделяют вашу осторожность?
В его вопросе снова прозвучала скрытая проверка. Я почувствовал, как напряглись мышцы спины, но сохранил внешнее спокойствие.
— Я стараюсь найти баланс, — ответил я. — Полностью игнорировать текущий рост было бы так же неразумно, как и слепо верить в его бесконечное продолжение. Поэтому я рекомендую клиентам диверсифицированный подход. Участвовать в растущих секторах, но с постепенным увеличением доли защитных активов.
Финч не сводил с меня глаз:
— И какие сектора вы считаете защищенными в текущей ситуации?
Это опасный момент. Я не мог открыто говорить о золоте и государственных облигациях как о лучшем убежище перед крахом 1929 года. Вместо этого я решил использовать типичные для того времени консервативные рекомендации:
— Коммунальные предприятия с предсказуемым денежным потоком, компании потребительского сектора с низкой эластичностью спроса, некоторые фармацевтические фирмы. То есть бизнесы, которые продолжат функционировать даже при замедлении экономического роста.
Я намеренно не упомянул золотодобывающие компании, хотя именно они покажут лучшую динамику после краха. Слишком очевидный сигнал для такого наблюдательного человека, как Финч.
Профессор Норрис, заметив напряжение, ловко перевел разговор:
— Кстати, о предсказуемости. Хочу поделиться с присутствующими печальной историей моего коллеги Брэдфорда из Йельского университета. В прошлом году он опубликовал блестящее исследование о структурных дисбалансах в кредитной системе, предсказывая серьезную коррекцию рынка. Его работу не только проигнорировали. Его практически подвергли остракизму в академических кругах, а несколько крупных доноров университета выразили недовольство «подрывом общественного доверия к экономике».
— Я читал эту работу, — заметил Левин. — Математически безупречное исследование. И что с ним сейчас?
— Преподает базовый курс экономики для первокурсников, — горько усмехнулся Норрис. — А его исследовательский грант не продлили.
В комнате воцарилась тяжелая тишина. История звучала как предупреждение всем, кто осмеливался противостоять господствующему оптимизму.
