Мой маленький грязный секрет таков: лежа в больнице, я поняла, что могу сдаться. У меня есть Сэм. У меня есть работа, которая может быть настолько интересной, насколько я захочу. Я могу обосноваться и быть счастливой здесь какое-то время, даже если удобства примитивные, а иные соседи мне не по вкусу. И диктатуры должны обеспечивать подавляющему большинству своих граждан комфортную повседневную жизнь. Мне не нужно продолжать бороться, и, если я на время откажусь от борьбы, они оставят меня в покое. Я всегда могу вернуться к ней позже. Никто не станет горевать, если я успокоюсь, кроме, может быть, Сэма – да и он со временем привыкнет к новой версии меня.
Все это прекрасно в теории…
Вот только я все равно плачу, лежа одна в постели.
На следующий день, в пятницу, я просыпаюсь поздно. Когда наконец спускаюсь вниз, Сэм уже на работе. Чувствуя себя истощенной и опустошенной после заражения механоцитами и моей глупой попытки восхождения, я мало чем могу заниматься и в итоге провожу бо́льшую часть дня, мотаясь между спальней и кухней, опустошая запасы чая. Сэм приходит домой позже обычного. Говорит, что поел (и выпил минимум один, если не три бокала вина) в ресторане в городе. Когда я спрашиваю, где он был так долго, он тут же закрывается от меня. И, так как ни один из нас не хочет уступать, мы весь вечер молчим.
В субботу я спускаюсь вниз как раз вовремя, чтобы застать его с газонокосилкой.
– Уберись, пожалуйста, в гараже, – говорит он вместо приветствия.
– А что, там что-то не так?
– Да, я бы хотел, чтобы ты вынесла хлам.
– Что, скажи на милость, ты называешь «хламом»?
– Мне пора. Удачи.
Он настроен серьезно. Через десять минут он исчезает и берет такси, не сказав мне, что задумал. И это был самый напряженный разговор за два дня. Я корю себя за глупость.
Впрочем, глупость становится моей спутницей на весь день.
Я иду в гараж и ищу, что выбросить. Там настоящий музей незавершенных дел. Думаю, от сварочного аппарата можно избавиться… и от недоделанного арбалета… много и другого барахла, с которым я возилась, наивно полагая, что мне нужно сменить место пребывания, а не измениться самой. Иные технические аксессуары отсутствуют; видимо, Сэм раньше меня начал убираться, чтобы освободить место для своих клюшек для гольфа или чего-то в таком духе. Я складываю свои ненужные вещи в один угол и укрываю брезентом.
Возвращаюсь домой и пробую смотреть телевизор, но шоу тупое, не говоря о том, что я многого не понимаю. Неясные световые пятна на экране с низким разрешением медленно двигаются, творят скучную дичь и отыгрывают бессмысленные сюжеты, сильно привязанные к понятийному аппарату, какового у меня попросту нет. Собравшись с духом и приготовившись встретить скуку в одиночестве, я выключаю аппарат – и тут раздается телефонный звонок.
– Рив? – спрашивают меня из трубки.
– Приве… Яна? Это ты? Как дела?
– Послушай, Рив, у тебя есть какие-нибудь планы на сегодня?
– Нет, особых – нет. А что?
– Я договорилась встретиться в городе с парой друзей – пойдем смотреть новое кафе на берегу озера, которое только что открылось. Пойдешь с нами? Если хочешь, конечно.
– Мне… мне еще нужно отлежаться несколько дней. Так сказала доктор Хант. – Вот и пусть думает, что это значит. – Какие-то проблемы по работе?
– Заметных никаких. – Голос Яны звучит пренебрежительно. – Я много читаю в последнее время. Письмо из клиники насчет тебя тоже прочла. Они приложили копию больничного – так что ни о чем не волнуйся.
– Ладно. Значит, бежать никуда не надо. И где это ваше кафе?
– О, уверена, в этом районе ты еще не бывала. Попроси таксиста отвезти тебя в «Форштадт» – он поймет. Я буду там около двух. Посидим, поболтаем…
Кажется, Яна о чем-то умалчивает. На сердце скребут кошки. Я точно хочу в этом участвовать? Не особо, но больше разговоров будет, если я уклонюсь. Кроме того, если она запланировала что-то глупое или опасное, обязательно попрошу доктора Хант, чтобы она ее от этого отговорила. Я бросаю полный тоски взгляд на телевизор.
– Отлично. Увидимся.
Уже час дня, поэтому я переодеваюсь в более нарядную одежду и вызываю такси до «Форштадта». Понятия не имею, каких
