Волшебное нельзя поймать в сети слов; его главное свойство – неописуемость, хотя ощутить его можно. В нем много составляющих, но анализ их вовсе не обязательно раскроет секрет целого. Я лишь надеюсь, что мне удастся, говоря дальше о другом, намеками дать некое понятие о своем, далеком от совершенства, представлении. Пока я скажу только одно: «волшебная сказка» – это такая, которая касается Волшебного или использует его независимо от главной цели, т. е. от того, сатира это, приключенческая повесть, мораль или фантастика. «Волшебное» можно перевести ближе всего как «Волшебство», «Магия», но это не магия особого настроения и особой власти, полярно противоположная вульгарному изобретательству трудолюбивого ученого мага. Есть единственное условие: когда в сказке наличествует сатира, ее предметом не может быть сама Магия – над ней нельзя смеяться. Ее надо принимать всерьез, без издевок и без объяснений[107].
Отдельными свойствами волшебной сказки обладает фантастика, например рассказы о путешествии во времени, но также и любые рассказы путешественников. Ведь в них мы тоже подходим к исполнению желаний: например, мы достигаем желанной цели путешествия или обогащаемся опытом. Волшебная сказка – это риторическая структура, в которой все наши прежде частные желания становятся цельными, волшебная природа восполняет любую часть до целого. Толкин мыслит риторику именно как такой механизм восполнения желаний, чем и была классическая риторика, обращением частных желаний слушателей в общее желание блага и в единую оценку общего блага. Фантастика и литература путешествий не может достроить до целого все наши частные желания, но только некоторые из них:
Чары расстояния, особенно при такой отдаленности во времени, ослабляет лишь сама нелепая и абсурдная Машина Времени. Но в этом примере мы видим одну из главных причин неизбежной неопределенности границ волшебной сказки. Магия Страны Фантазии сама по себе не конечна, ее достоинство – в действии и последствиях, среди которых попадается, например, удовлетворение некоторых исконных человеческих желаний. Одно из них – исследование глубин пространства и времени. Другое (на нем мы остановимся тоже) – общение с другими живущими. Таким образом, рассказ может повествовать об удовлетворении этих желаний с машиной времени или без машины, с колдовством без него, и по мере достижения цели приобретать свойства и оттенки волшебной сказки[108].
Какие-то свойства волшебной сказки есть и у философских сказок, таких как «Алиса в стране чудес» Льюиса Кэрролла. Но Толкин полагает, что настоящего исполнения желаний в этой сказке не происходит, потому что все случается в ней как во сне, это провал в сон, в кроличью нору. Разбираться со своими желаниями нужно будет уже наяву. Здесь Толкин мыслит так же, как позже мыслил французский философ Жиль Делёз, в своей «Логике смысла» рассмотревший сказку Кэрролла как историю пространства, а не историю вещей. Пространство всегда скрадывает желания, дробит их, желания теряются в его складках и проекциях. Делёз рассуждает о складках и проекциях, а Толкин до него говорил о рамах и механизмах. Поэтому Толкин находит волшебство у Кэрролла лишь там, где мы можем забыть о пространстве и увидеть только героиню:
