Наверное, в порядке вещей, что в Англии, стране, в чьем искусстве вновь и вновь проявляется любовь к тонкому и изящному, фантазия обратилась к утонченности крошечного, в то время как во Франции она отправилась ко двору, напудрившись и в бриллиантах. Но я подозреваю, что наша цветочно-бабочковая крохотность в данном случае является также продуктом «рационализации», которая трансформировала волшебное обаяние Страны Фантазии в чистую утонченность, а невидимость – в хрупкую крошечность, способную спрятаться в лепестках первоцвета и заслониться травинкой[105].
Толкин сразу же выдвигает главный тезис: волшебные существа вовсе не какие-то детали в механизме обывательской картины мира. Нет, это самостоятельные герои, по отношению к которым мы сами суть декорации. Мы – обстоятельства действия для этих существ, моменты их действия. А именно эти существа обладают по-настоящему красноречивыми жестами, в сравнении с которыми наши характеры, привычки и поступки – лишь мелкие эпизоды. Толкин вспоминает предание о Томасе Лермонте, Томасе-Рифмаче (ок. 1220 – ок. 1290), предке в том числе нашего М.Ю. Лермонтова:
Ибо, когда имеешь дело с настоящими обитателями страны эльфов, сложность в том, что они не всегда выглядят такими, каковы они есть, а облекаются в красоту и великолепие, от которого никто из нас не отказался бы. Во всяком случае, частью чар, которые они творят, принося человеку добро или зло, является возможность играть желаниями его души и тела. Королева эльфов, быстрее ветра умчавшая Тома-Рифмача на молочно-белом коне, подскакала на нем к Эйлдонскому Дереву в образе чарующе прекрасной дамы[106].
Толкин подходит к волшебной сказке не как к сюжетному, но как к риторическому произведению. Волшебная сказка определяется не сюжетом, а особой прелестью, чарованием, магией, красотой ее как повествовательного и воображаемого целого. Она – невыразимое произведение, и Толкин говорит о невыразимости сказки примерно так же, как Гермоген говорил о невыразимости искусства Демосфена. Все в сказке сказано прямо, ни над чем нельзя смеяться или ставить под сомнение; и при том сказка чудесна, говорит о невероятном и невероятна по стилю. Это не стиль последовательного изложения, но уместное присутствие чарующего среди самых обычных вещей:
