Итак, тот стиль и те энтимемы по необходимости будут изящны, которые сразу сообщают нам знания; поэтому-то поверхностные энтимемы не в чести (мы называем поверхностными те энтимемы, которые для всякого очевидны и в которых ничего не нужно исследовать); не [в чести] также энтимемы, которые, когда их произнесут, представляются непонятными. Но [наибольшим почетом пользуются те энтимемы], произнесение которых сопровождается появлением некоторого познания, даже если этого познания раньше не было, или те, по поводу которых разум немного остается позади; потому что в этих последних случаях как бы приобретается некоторое познание, а в первых [двух] нет. Подобные энтимемы пользуются почетом ради смысла того, что в них говорится: что же касается внешней формы речи, то [наибольшее значение придается энтимемам], в которых употребляются противоположения, например, «считая их всеобщий мир войною, объявленной нашим собственным интересам», здесь война противополагается миру.
[Энтимема может производить впечатление] и отдельными словами, если в ней заключается метафора, притом метафора ни слишком далекая, потому что смысл такой трудно понять, ни слишком поверхностная, потому что такая не производит никакого впечатления. [Имеет] также [значение та энтимема], которая изображает вещь перед нашими глазами, ибо нужно больше обращать внимание на то, что есть, чем на то, что будет.
В нашу речь за последние века вошло множество таких энтимем. Например, «война всех против всех» (Т. Гоббс), «невидимая рука рынка» (А. Смит), «классовая борьба» (К. Маркс). Они в меру метафоричны, довольно понятны, за каждой из них стоит целая картина мира. Для нас эти энтимемы – символы некоторых идеологий. Но для Аристотеля эти энтимемы изобретаются на ходу, в них нет идеологического содержания. Они просто помогают всякий раз полису выйти из тупика; найти решение, которое всех устроит.
Чтобы такое решение было принято всеми, оратор прежде всего должен подтвердить свою репутацию. О чем бы он ни говорил, он всегда показывает себя, приводит себя в пример, рассказывает истории от первого лица. Он действует как режиссер, почерк которого мы всегда чувствуем во всем риторическом спектакле. Вот как Аристотель подытоживает особенности этого спектакля на последней странице своего труда:
