Слово «ритм» означает у Гермогена не «регулярное повторение», но что-то вроде «порядка усвоения», как мы говорим «режим чтения» или «ритм чтения», имея в виду, что какую-то книгу можно читать по диагонали, а какую-то требуется читать внимательно и с карандашом. Например, чтобы речь была сладостной, то нужно, чтобы колоны (синтаксические части сложноподчиненного предложения – периода) были чуть длиннее фраз естественной речи: они должны нас чуть увлечь. Мы знаем, как любят сейчас авторы фэнтези писать немного растянутыми фразами, чтобы создать иллюзию вхождения в фантастический мир. То же самое советовал и Гермоген – сладостный стиль для него связан со сказкой, то есть с созданием утешительной иллюзии, с желанием отвлечься от грубой повседневности. Здесь нужна ровная смена эпизодов, в отличие от нашей неприятной жизни, когда множество забот на нас может свалиться разом. И разумеется, в сказке не должно быть ничего затасканного, банального, напоминающего о рутине:
Допустим, мы хотим произвести впечатление речи сладостной. Очевидно, мыслями сладостными будут сказочные и близкие к ним мысли, а также некоторые другие, о которых мы поговорим позже, когда речь пойдет собственно о сладостности. Однако таковы должны быть мысли; а путь их изложения – постепенное выведение развернутым строем, но никак не внезапный набег или что-нибудь иное. Если же взять словесную сторону, то здесь нужны эпитеты и выражения по возможности свежие, а не затасканные сочинителями или по природе своей бледные; и каждое слово – чистоты совершенной. Что до оборотов речи, они должны быть правильными, избегая всего, что встречается редко или вовсе не привилось. Отдельные членения речи, колоны, пусть будут либо немногим больше естественных разделов предложения, или просто с ними совпадают. Стяжение отдельных отрезков при таком роде выражения довольно непринужденное, но отнюдь но расхлябанное, поскольку и сам ритм должен давать приятное ощущение сладостности[15].
Демосфен для Гермогена был исключением, универсальным гением, работавшим в любом стиле и всегда знавшим меру при соединении разных видов речи. Он настолько был честен, настолько здравомыслен, настолько его тезисы нельзя было поставить под сомнение, опровергнуть логически или нравственно, что как бы он ни прибавлял вид к виду, это не производило впечатление тесноты, избыточности или нелепого совмещения разнородного. Новые же риторы часто путают род и вид, общее направление мысли и специфику аргумента в данном вопросе, и поэтому у них соединение разных видов превращается в соединение разнородного. Демосфен по-настоящему невыразим, мы до сих пор не можем понять, как ему удавалось работать с видами и только с видами, не утрачивая ясности при оборачивании общих мест к текущей политической жизни, постоянно изменчивой и капризной:
