Вот короткие и точные указания относительно того, что уместно в каждой части речи: «Начало — сдержанное, пока еще не воспламененное высокими словами, но богатое острыми мыслями, направленными во вред противной стороне или в защиту своей. Повествование — правдоподобное, изложенное ясно, речью не исторической, а близкой к обыденной. Далее, если дело простое, то и связь доводов будет простая как в утверждениях, так и в опровержениях: и она будет выдержана так, чтобы речь была на той же высоте, что и предмет речи. Если же дело случится такое, что в нем можно развернуть всю мощь красноречия, тогда оратор разольется шире, тогда и будет он властвовать и править душами, настраивая их, как ему угодно, т. е. как того потребуют сущность дела и обстоятельства» (там же, 124–125). «Царственное могущество речи» состоит в том, чтобы волновать и возмущать души. По Цицерону для этого есть два средства: этос и пафос (ήθος и πάθος). Первое, служащее для изображения характеров, нравов, всякого жизненного состояния, предназначено вызывать сочувствие, сострадание, второе направлено на то, чтобы вызывать более сильные чувства, способствующие победе оратора.
Цицерон особенно ценил способность оратора к пафосу, веря в его безграничные возможности: «Я — оратор посредственный (если не хуже), — говорит он, на самом деле думая, конечно, обратное, — но всегда действовавший мощным натиском, не раз сбивал противника со всех позиций. Гортензий, защищая близкого человека, не смог отвечать перед нами. Катилина, человек небывалой наглости, онемел перед нашим обвинением в сенате. Курион Старший принялся было отвечать нам по частному делу большой важности, но вдруг сел на место, заявляя, что его опоили, лишив памяти. А что сказать о возбуждении сострадания? В этом у меня еще больше опыта, потому что если даже нас, защитников, выступало несколько, то все оставляли за мной заключение, и мне приходилось полагаться не на дарование, а на душевное сочувствие, чтобы создать впечатление превосходства» (там же, 129–130).
Много места в трактате уделяется теории периодической и ритмической речи (там же, 162–238)[47]. В истории античного ораторского искусства создание периодической и ритмической речи принадлежит Исократу. Римляне переняли ритм у греков; им отличались, главным образом, сторонники азианского направления в риторике. Цицерон довел это качество речи до совершенства. Музыкальность, ритмичность фраз — одно из самых замечательных свойств цицероновской речи, которое современному человеку трудно оценить, но к которому были очень чувствительны древние. Цицерон рассказывает, как негодовал зритель в театре, интуитивно ощущая нарушение ритма («Об ораторе», III, 196; «Оратор», 173): «целый театр поднимал крик, если в стихе окажется хоть один слог дольше или короче, чем следует, хотя толпа зрителей и не знает стоп, не владеет ритмами и не понимает, что, почему и в чем оскорбило ее слух; однако сама природа вложила в наши уши чуткость к долготам и краткостям звуков, так же, как и к высоким и низким тонам». Ритмичность речи облегчала путь к сердцу слушателя и тем самым способствовала достижению главной задачи оратора — убеждению. Цицерон обстоятельно объясняет, что составляет понятие «ритм» (греческому ξυθμος; соответствует латинский эквивалент numerus). Он создается не только комбинацией слогов — долгих и кратких, но и выбором слов, порядком их расположения, симметрией выражения и объемом фраз.
Особенное значение Цицерон придавал выбору слов: «Две есть вещи, ласкающие слух: звук и ритм. Сейчас я скажу о звуке, тотчас затем о ритме. Слова должны отбираться как можно более благозвучные, но почерпнутые все же из обычной речи, а не только изысканно звучащие, как у поэтов… Поэтому будем предпочитать добротность наших слов блеску греческих» («Оратор», 163–164). При выборе слов учитывался главный момент: речь воспринималась на слух, и поэтому слова должны выбираться такие, смысл которых доходит немедленно, которые могут быть понятны в самый миг произнесения. Поэтому Цицерон пользовался правильными и известными всем словами и оборотами, привычными и естественными, избегая в их выборе излишней поэтичности и чрезмерной повседневности. Он почти не употреблял архаизмов и редких слов, постоянно помня о том, что для достижения главной задачи оратора — убеждения он должен быть понятен всем.