Желая заинтересовать читателя, Сенека оживляет свою книгу то занятными анекдотами, то эпизодами комического характера. Рассказывая, например, об умении Помпония придавать одному слову различный смысл, он говорит, что у него этому умению научились Лаберий и Цицерон, и рассказывает, как случилось им обменяться двусмысленными репликами: «Однажды после состязаний с Публилием Сиром Лаберий, возведенный Августом в сословие всадников, направился к местам всадников, желая занять между ними свое место. Но они сидели так тесно, что вновь прибывшим сесть было негде. В это время Цезарь ввел в сенат новых членов, чтобы пополнить сословие всадников, истощенное гражданскими войнами, и заодно отблагодарить тех из его сторонников, которые хорошо служили. Цицерон в шутку сказал проходившему мимо Лаберию: «Я бы посадил тебя, если бы мне самому не было тесно сидеть». Лаберий ответил Цицерону: «Конечно, ты ведь привык сидеть на двух стульях». (Ведь Цицерон имел дурную репутацию: он не был верным другом ни Цезарю, ни Помпею, но льстецом обоих.)». (Там же, VII, 3, 9).
В своем стремлении к живописанию Сенека пытается обновить стиль, разнообразить употребление терминов. Но, следуя понятиям нового ораторского искусства, он часто пренебрегает старыми терминами, опускает ряд употребительных в литературной критике слов, не нашедших своего применения ни в образцах выступлений риторов, ни в анализе их таланта[92]. А ведь особенность сочинения Сенеки в том именно и состоит, что он не просто воспроизводит сентенции, разделения и колоры ораторов и риторов, но и судит их в меру своих критических возможностей. И это важно, потому что иные из его суждений в равной мере относятся и к нему самому, позволяя лучше понять особенности его собственного стиля, и выделить некоторые аспекты его воззрений на ораторское искусство.
Сурово критикуя риторические школы и новое красноречие в своих предисловиях и сознавая слабость риторов, особенно в отношении к литературным стандартам более ранних времен, он в то же время отмечает, что представители новой риторики обладают определенной жизненной энергией: «Гатерий перед народом декламировал без подготовки, он один из всех римлян, каких я сам изучал, перенес в латинский язык дар греков. Такова была стремительность его речи, что становилась пороком. Так что божественный Август прекрасно сказал: «Нашего Гатерия надо обуздывать». До такой степени казалось, будто он не бежит, а мчится. Он отличался не только изобилием слов, но и мыслей: говорил по любому поводу, когда бы ни пожелали и сколько бы ни пожелали, одно разнообразя фигурами, другое развертываниями, и всегда был неисчерпаем и безудержен» (там же, IV, вв. 7).
Во взглядах на ораторское искусство у Сенеки обнаруживается некоторое сходство с Цицероном. Что и неудивительно — ведь он заимствует у своего идеала его программу разносторонности и чувства меры: осуждение многословия, напыщенности, сухости, вульгарности речи, требование уместного и неброского применения риторических приемов, призыв к содержательности формы.
Но, с другой стороны, у Сенеки, как и у риторов ему современных, есть немало и отступлений от Цицерона. Исходя из результатов, достигнутых исследователями языка Сенеки, в частности и главным образом А. Бардоном[93], можно отметить, в общих чертах разумеется, наиболее очевидные из них. При этом не надо забывать, что сочинение Сенеки — не трактат об ораторском искусстве, а литературные воспоминания о его деятелях, критически представленных в образцах; и предполагает оно иной язык, который далеко не всегда целесообразно сравнивать с цицероновскими нормами[94].