Сенека предпочитал ясность стиля и был согласен с Латроном, который вводил фигуры лишь затем, чтобы они служили аргументации, а не ради того, чтобы понравиться; не для украшения, но для экспрессии и для косвенного выражения того, что будет нарушено, будь оно выражено просто (там же, I, вв. 21–23). Это не явные средства, они эффективны именно потому, что скрыты; величайший порок искусства быть слишком очевидным, говорит Сенека. По его мнению, безрассудно искажать ясную речь применением не необходимых фигур. И он вспоминает забавный случай с любителем фигуральных выражений Альбуцием Силом, которому случилось однажды выступать в Милане в действительном процессе перед судом триумвиров.
Стыдя своего противника за нечестие по отношению к родителям, Альбуций прибегнул к помощи одной из своих расцветок, имевших успех в риторической школе. Как бы предлагая ему поклясться, он сказал: «Клянись, но я тебе продиктую формулу клятвы: «клянусь прахом отца, который лежит непогребенный, клянусь памятью отца», — и так он продолжал, пока не исчерпал тираду. Его оппонент Аррунций тотчас встал и сказал: «Мы принимаем предложение, мой клиент поклянется». Альбуций вскричал: «Но это не предложение, это только фигура!». Аррунций настаивал. «Но тогда, — воскликнул Альбуций, — это конец риторическим фигурам!». «Пусть так, — был ответ, — мы обойдемся и без них» (там же, VII, вв. 7). Альбуций проиграл дело, ибо его восклицание было принято противником за предложение дать клятву, и он, сделав это, решил дело в свою пользу, так как клятва в суде, с согласия противной стороны, принималась как доказательство истины.
В другой раз, применяя фигуру сравнения, Альбуций в качестве аргумента сказал: «Почему бокал, когда падает, разбивается, а губка, когда падает, не разбивается?» Цестий Пий перебил его: «Приходите завтра, он объяснит вам, почему дрозды летают, а тыквы не летают» (там же, VII, вв. 8).
Другой талантливый, по мнению Сенеки, ритор Оск вредил сам себе, желая выражать всякую мысль с применением фигур. «Поэтому не без остроумия ритор Пакат приветствовал его, встретив утром в Массилии, такой фигурой: «Почему бы мне не сказать тебе: «Здравствуй, Оск!» (там же, X, вв. 10).
Не одобряет Сенека и многословия декламаторов, в чем явно следует своему идеалу — Цицерону, осуждающему азианцев «за то, что они говорят недостаточно сжато и слишком многословно» («Брут», 51), и Аристотелю, считающему, что чем фраза короче и чем сильнее в ней противоположение, тем она удачнее («Риторика», III, И, 1412 б, 20). Он рассказывает об Альбуции, который мог говорить перед публикой девять часов подряд, используя все свои словесные ресурсы, «потому что в каждой контроверсии хотел изложить не то, что должно, но все, что могло бы быть сказано в упражнении». Он аргументировал скорее неловко, чем тщательно, говорит Сенека, «нагромождал аргумент на аргумент, подкрепляя все свои доводы, как если бы ничего не было достаточно обосновано, новыми доказательствами. Был в его аргументах и другой недостаток: он развивал quaestio не как часть контроверсии, но как целую контроверсию» (Контроверсии, VII, ав. 1–2).
Другой ритор, Пассиен, блестяще произносил лишь заключительные части речи, и слушатели, зная это, расходились после его exordium, чтобы снова вернуться на peroratio (там же, III, вв. 10). Третий ритор, Бланд, любил в середину tractatio вставлять exempla (там же, I, 8, 10). За неумение ограничить себя в словах, за манеру повторять удавшееся Сенека порицает устами Эмилия Скавра оратора Вотиена Монтана, называя его «Овидием среди ораторов» и полагая, что «уметь говорить менее важное достоинство, нежели уметь остановиться» (там же, IX, 5, 15–16).
Ратуя, как и Цицерон, за чистоту языка, Сенека не одобряет декламаций сразу на двух языках; он вспоминает, как однажды Кассий Север в своей обычной манере, язвительно и остроумно оценил речь на латинском и греческом языке ритора Сабина Клодия, сказав: «male καί κακώς» (там же, IX, 3, эксц.). Общей чертой декламаторов было употребление отрывистого, «рубленого» стиля и ритмической речи. Например, в контроверсии I, 1, 2: «Нужно признать — я виноват; запоздало мое сожаление; и вот я наказан; я нищ» (Fatendum est crimen meum; tardius miseritus sum; itaque do poenas; egeo). Это был антипод периодической структуры. Ради ритма жертвовали обычной расстановкой слов и даже смыслом. И Сенека, критикуя тетраколон Мурредия, который кончается бессмыслицей, добавленной для сохранения ритма и симметрии (там же, IX, 2, 87), вторит Цицерону, осуждающему эту манеру дробить и рубить ритм: «…у азианцев, более всего порабощенных ритмом, можно найти пустые слова, вставленные как бы для заполнения ритма» («Оратор», 69, 230).