Вот как он определяет свой идеал речи: «Изобилие должно иметь свои пределы, блеск — мужественную сдержанность, а изобретательность должна быть разумна. Таким образом, речь станет длинной, но не чрезмерной; изысканной, но не вычурной, смелой, по не дерзкой; серьезной, но не унылой; глубокой, но не тяжелой; веселой, радостной, но не легкомысленной, шутливой, но не распущенной; величественной, но не многословной» (XII, 10, 80. Пер. М. Е. Грабарь-Пассек).
Нетрудно заметить, что стилистический идеал Квинтилиана близок цицероновскому. Его требования к хорошей ораторской речи мало чем отличаются от требований Цицерона. И это далеко не случайные совпадения: Квинтилиан именно и стремился к реформации современного стиля красноречия путем возвращения его к цицероновским нормам. Его сочинение — это первая попытка оживить цицероновский идеал, развить классические принципы, выработанные и обоснованные великим оратором и стилистом, который тоже продолжал лучшие традиции древнегреческой теории красноречия. Умение ценить Цицерона Квинтилиан признает критерием ораторского вкуса: «Тот может считать себя сделавшим большие успехи, кому особенно будет нравиться Цицерон» (X, 1, 112).
Квинтилиан решается противопоставить его любому греческому оратору. Он сравнивает его с Демосфеном, «первым из греческих ораторов» (XII, 2, 22), находя у обоих много сходных достоинств в том, что касается нахождения, расположения и аргументации материала, но отмечая различие в изложении: Демосфен более сжат, Цицерон более многословен, первый отличается остротой мысли, второй вескостью слова, у одного ничего нельзя сократить, ко второму ничего нельзя прибавить (X, 1, 106). Словом, оба соблюдают ту самую меру в выражении, которую Квинтилиан признает основным критерием хорошей ораторской речи. Цицерону приписываются качества трех великих писателей аттической прозы; в его речах, говорит он, сочетались «мощь Демосфена, обилие языка Платона и обаяние Исократа», однако он не только возродил все лучшее, что было в каждом из них, но «прекраснейшее изобилие его бессмертного таланта породило само из себя многие, или, скорее, все совершенства» (X, 1, 108–109). Цицерон — обладатель таких редких качеств ораторского стиля, как возвышенность, великолепие, красота, сила (VIII, 3, 3), совершенный мастер, почти не имеющий недостатков (XII, 1, 20); «у потомков он достиг такой славы, что имя Цицерона считается именем уже не человека, а самого красноречия» (X, 1, 112).
Квинтилиан всюду говорит о художественной ценности риторических сочинений Цицерона, о его необыкновенном мастерстве: «Тот, кто озарил особенным светом как самое красноречие, так и его правила, единственный среди римлян образец словесного ораторского искусства и обучения этому искусству, был Марк Туллий. После него было бы нескромным говорить что-либо на эту тему» (III, 1, 20). Книги «Об ораторе» он называет «pulcherrimos» (III, 6, 60), об «Ораторе» говорит, что Цицерон «изложил все в нем божественно» (I, 6, 18). Ссылки на риторические трактаты и речи Цицерона переполняют страницы «Образования оратора». Восхищаясь легкостью изложения знаменитого оратора, его иронией и остроумием, его способностью убеждать, Квинтилиан приводит в качестве иллюстрации удачные стилистические приемы Цицерона, подкрепляет различные положения своей теории примерами чуть ли не из всех его речей. Большая половина всех его цитат из латинской литературы относится к Цицерону.
Перечислять все заимствования Квинтилиана у Цицерона, сходные с ним высказывания и теоретические положения в пределах данной главы невозможно — это значило бы пересказывать буквально все содержание трактата. Но если даже просто наметить наиболее характерные линии сближения в их взглядах на теорию и практику ораторского искусства, то легко будет представить, чем был для Квинтилиана великий республиканский оратор. Сходно у обоих само определение риторики; Квинтилиан в подтверждение своего определения риторики как искусства нравственно совершенного (II, 21, 3) ссылается на цицероновское: «красноречив — это одно из проявлений нравственной силы человека» («Об ораторе», III, 55). Отсюда закономерно следование Цицерону в теории единства риторики и моральной философии.
Рассуждая об упадке красноречия, Квинтилиан считает одной из его причин потерю контакта с моральной философией. Он говорит, что прежде ораторы и мудрецы не отличались одни от других, и только позже «философы присвоили эту оставленную ораторами область знания, которая всегда была достоянием риторики» (II, 21, 13; ср. также «Об ораторе», III, 15–19, где Цицерон называет раскол философии и риторики, или «раскол языка и сердца, бессмысленным, вредным и достойным порицания, именно — обычай учить отдельно мысли и отдельно речи»[107]. Оратор должен быть мудрецом, совершенным в нравах, в искусстве речи, во всех знаниях. И залог процветания красноречия Квинтилиан, как и Цицерон, видит в личности оратора.