Таким образом, высказывая веру в человеческий ум и силу образования, Квинтилиан утверждает, что совершенный оратор должен обладать и природной одаренностью и выучкой; при этом первое важнее, но совершенство достигается больше выучкой, чем дается от природы. Вопрос о соотношении природной одаренности и мастерства (ingenium — ars), весьма традиционный для античных авторов, Квинтилиан формулирует достаточно четко и в то же время образно. Будучи убежден, что совершенным оратором невозможно стать без того и без другого, он рассуждает так: «Если совсем отделить одно от другого, то природа даже без помощи науки способна на многое, наука же без природы — ни на что. Если же они сочетаются в равной мере, то при среднем качестве я сочту более важной природную одаренность, тогда как совершенное красноречие, пожалуй, напротив, обязано больше выучке, чем природе; так бесплодной почве не поможет и самый лучший пахарь, а плодородная земля даже без всякой обработки родит что-то доброе; но если почва хороша, возделыватель произведет на ней больше, чем одно ее плодородие. Попытайся Пракситель высечь что-либо из булыжного камня, я предпочел бы этому кусок паросского мрамора без всякой обработки; но если бы этот же художник обработал мрамор, мы ценили бы творение его рук, а не сам мрамор. Вообще, природа — это материал для искусства: одно придает форму, другое ее получает. Искусство без материала ничто, материал даже без искусства имеет ценность; зато совершенное искусство прекрасней наилучшего материала» (nihil ars sine materia, materiae etiam sine arte pretium est, ars summa materia optima melior — II, 19, 2–3).
He только теоретическое образование необходимо идеальному оратору: ему необходима ораторская практика, где приобретается опыт. Не сами по себе правила, но лишь сочетание науки, знания и упражнения (disciplina, studium, exercitatio) придает оратору способность свободно объясняться (XII, 9, 20–21). Квинтилиан даже считает более полезным «опыт без науки, чем науку без опыта» (usus sine doctrina quam citra usum doctrina valeat — XII, 6, 4). Однако идеал может быть достигнут только тогда, «когда между собой согласуются теоретические предписания и опыт» (cum inter se congruunt praecepta et experimenta — XII, 6,7).
И он вновь ссылается на Цицерона, который успешно соединял свою практическую деятельность с усердными занятиями наукой; а в другом месте рассказывает о том, как известный декламатор Порций Латрон потерпел неудачу, когда случилось ему выступить на форуме вне привычных стен риторской школы (X, 5, 14)[109].
Совершенствованию оратора в равной мере помогает и подражание. Люди очень рано получили от природы дар речи, который довели до совершенства наблюдением, размышлением и упражнением, говорит Квинтилиан (III, 2, 1): «к этому некоторые добавляют четвертую часть — подражание (imitatio), которое я ставлю в зависимость от искусства» (III, 5, 1). И Квинтилиан в своем учении о методе подражания солидарен с Цицероном. Подражание не должно быть самоцелью, но лишь средством к достижению более высокого искусства при необходимом условии творческого подхода к усвоению образцов.
Прежде всего надо знать, чему подражать в избранных образцах и чем оно этого достойно, а также соразмерить свои силы, ибо есть вещи неподражаемые (X, 2, 14–27); Квинтилиан подчеркивает ценность переводов для подражания (X, 5, 2–3; «Об ораторе», I, 155), полезность парафраза (X, 5, 4–8; «Об ораторе», I, 154); он советует читать старых латинских поэтов, у которых можно заимствовать возвышенный, благородный стиль, по не следовать им во всем, так как цели у оратора и поэта различны (оратор стремится не столько нравиться, сколько убеждать), а кроме того, в неумеренном подражании поэтам заключается порок нового красноречия (VIII, вв. 25; X, 1, 27; XII, 4, 1; «Оратор», 60, 202). Зато цитирование поэтов Квинтилиан считает отличным средством эмоционально-эстетического воздействия на слушателей и сам с большой охотой и умением пользуется им.
Иной раз Квинтилиан перелагает чуть ли не целиком высказывания Цицерона. Например, в своей теории комического он основывается на учении Цицерона, изложенном в диалоге «Обора-торе», и почти повторяет речь Цезаря о юморе и остроумии (VI, 3, 71; «Об ораторе», II, 216–290). Он согласен с Цицероном, что острота и соль речи — это приправа, без которой речь была бы безвкусной и пресной (VI, 3, 19). Он принимает и его концепцию иронии оратора, рассматривая иронию как необходимую риторическую фигуру мысли, как комический прием, близкий к шутке (VI, 3, 68), как род аллегории, которой означается противоположное тому, что высказывается, и называется это насмешкой (VIII, 6, 54).