Росарио нравилось делиться с Алонсо своими переживаниями. Никогда в жизни она не встречала человека, который настолько понимал бы ее, настолько не нуждался бы в переводе с ее языка на свой, человека, с которым она была бы настолько раскрепощена.
Впрочем, поправляла себя Росарио, даже Алонсо понимал не все. Ей было трудно отвечать на его постоянные расспросы о том, что она испытывала, меняя реальность. В этом не было ни ее, ни его вины. Просто в человеческом языке не существовало подходящих слов.
— Это совершенно удивительное переживание, — говорила она во время одной из таких попыток объяснить свой опыт. — Ты видишь множество событий и участвуешь в них, но в то же самое время ум становится очень медленным. Он как будто останавливается.
— Что?! — Алонсо от изумления даже присел. — Как ты сказала? Ум становится медленным?
Росарио уставилась на него, не понимая, что привело его в такое возбуждение.
— Я совсем забыл рассказать тебе про этот отрывок из книги, — объяснил он. — Однажды расшифровал его с помощью второй памяти, но так и не понял смысла. А сейчас ты говоришь мне то же самое, что написано там!
— И что же там написано? — заинтригованно спросила Росарио. Она приподнялась, уселась на подушке и натянула одеяло до плеч. В эти ранние мартовские дни ночью становилось зябко.
— Не помню наизусть, — ответил Алонсо, набросив на нее второе одеяло и укутав ее с плечами. — Давай схожу к себе и принесу рукопись. Она у меня с собой.
— Не надо. Расскажи своими словами. Принесешь завтра.
Алонсо наморщил лоб, вспоминая.
— В общем, там говорится, что явь подобна очень медленному сну. В обычном сне наш ум воздействует на происходящее, и это приводит к мгновенному изменению. А в яви изменение не может быть таким быстрым. Поэтому для того, чтобы воздействовать на явь, надо замедлить ум. Там такая логика: коль скоро мы не можем ускорить реальность, нам остается лишь замедлить собственный ум. Но в тех фрагментах, которые до сих пор удалось расшифровать, не объясняется, что это означает.
Росарио слушала, радуясь совпадению собственных открытий с тем, что начертал на пергаменте неведомый автор, живший много столетий назад. Она прекрасно понимала, что имелось в виду в этом отрывке, но даже не представляла себе, как можно объяснить это тому, кто не знает подобных переживаний.
Днем Алонсо возился в библиотеке, и встречались они только во время еды. Иногда, если позволяла погода, выезжали в лес и гуляли по римской дороге.
Утром Росарио сидела перед зеркалом, а Каролина распутывала и расчесывала ее густые, длинные, черные волосы. Глядя на отражения и невольно сравнивая свою звенящую, вызывающе дерзкую молодость с дряблостью и землистым цветом лица сорокалетней служанки, с ее грузной фигурой, Росарио размышляла о своей новооткрытой неподвластности старению.
Означает ли это качество бессмертие? Может ли орбинавт погибнуть насильственной смертью, от несчастного случая, от болезни? Этого Росарио не знала. У нее было такое чувство, что сильное, свободное от изъянов тело может с большим успехом сопротивляться болезни, чем ослабленное годами и хворями. Но отсюда не следовало, что орбинавт вообще не способен умереть.
Одно было ясно Росарио: она не умрет от старости! А это означало, что с большой вероятностью она переживет всех тех, к кому привязана и к кому еще будет привязываться. Она переживет Мануэля, если сын так и не решится признать своей необычности. (Впрочем, на этот счет Росарио была спокойна. Как только Мануэль вернется, она непременно откроет ему глаза на то, кем он является). Она переживет любимого Алонсо, и от этой мысли у нее все внутри сжималось. В то, что он сумеет развить дар орбинавта, Росарио не верила, хотя и не говорила ему об этом. Она переживет своих детей, внуков, правнуков, если они у нее будут и если не унаследуют дара.
Это обстоятельство требовало от Росарио какого-то пересмотра всего, что для нее было важно и ценно, какой-то иной жизненной перспективы.
— Донья Росарио, я давно хотела вас спросить, — нерешительно заговорила Каролина, закончив сооружать прическу из волос сеньоры.
— Конечно, Каролина, — ответила хозяйка замка, стараясь не показывать внутреннего напряжения.
— Вы так чудесно выглядите в последнее время! Может быть, поделитесь вашим секретом? Это какие-то притирания, да? Вы чем-то смазываете кожу, и от этого она становится такой гладкой и чистой?
— Нет, Каролина, я просто стала чаще гулять на свежем воздухе, — отделалась Росарио первой пришедшей на ум отговоркой.
Как только служанка вышла, Росарио поспешила изменить реальность последних нескольких минут…
— Донья Росарио, я давно хотела вас спросить, — нерешительно заговорила Каролина, закончив сооружать прическу из волос сеньоры.
— Хорошо, Каролина, только не сейчас, я очень тороплюсь.
— Извините, — смущенно пробормотала служанка.
Этот эпизод встревожил Росарио. Меняй реальность или не меняй, ее молодость не может не вызывать недоумения у слуг, о чем она и сказала Алонсо во время прогулки по римской дороге посреди хвойного леса.
Подумав, он предположил: