— Золото интересует нас всех, — веско сказал Эсковедо. — Корона ждет от нас, что мы найдем золото. Но искать драгоценный металл следует в земле, а не в деревнях наших друзей-таино. Аастурийцы, которых, кстати, поддержала группа матросов-андалусцев, присматриваются не только к вещам индейцев, но и к их женщинам. Боюсь, все это плохо кончится. Даже таких кротких людей, как подданные Гуаканагари, несправедливостью и жестокостью можно довести до сопротивления.
— Вы сказали «кротких людей», — заметил Мануэль. — Сложность же нашего положения состоит в том, что некоторые из нас не считают язычников людьми.
Он вспомнил такие выражения, как «эти животные», «обезьяны», и другие эпитеты, используемые некоторыми колонистами по отношению к индейцам.
— Да, вы правы, — нахмурился Эсковеда и тревожно покачал головой. — Самих
Навстречу им шел магистр Хуан, ведя под руку Хуана Морсильо, матроса из Могера. Крики и ругань Морсильо привлекли внимание других колонистов. Многие из них вскоре вышли из своих комнат во двор форта, начав обсуждать случившееся.
— Я же ничего не вижу! — вопил Морсильо. — И руки отнимаются! Да и ноги тоже! Ох, держите меня, доктор, сейчас упаду! Проклятые язычники!
— Сеньор Тальярте! — обратился хирург к одному из наблюдавших эту сцену. — Помогите же мне довести его до лазарета!
Тальярте подскочил и подхватил Морсильо с другой стороны, сделав это вовремя, так как тот действительно начал падать.
Никто не знал, как на самом деле звали этого крупного рыжебородого англичанина и что за причудливые ветры судьбы сделали его членом экспедиции Колона. По-кастильски Тальярте говорил вполне сносно.
— Что это за напасть поразила его, магистр? — громко спросил Эсковедо.
Остальных тоже живо интересовал этот вопрос, о чем свидетельствовали возбужденные голоса. Все прекрасно помнили, какого страху они натерпелись зимой, когда несколько колонистов чуть не отдали Господу душу из-за желтой лихорадки.
— Отравился корнем юкки, — коротко пояснил магистр Хуан, сухощавый пожилой человек, с лица которого никогда не сходило желчное выражение.
— Нельзя добрым христианам есть эту обезьянью пищу! — выкрикивал Морсильо. — Я же теперь ослепну!
— Полагаю, не ослепнешь, — сухо бросил лекарь. — А временные лишение зрения и паралич станут для тебя хорошей наукой. Если уж решил есть то, что едят туземцы, то и готовь ее так же, как они. Где это ты видел, чтобы индейцы просто жевали сырое корневище?
Это заявление, хоть и высказанное весьма неприветливым тоном, вызвало в среде колонистов общий вздох облегчения и смешки — опасность очередного непонятного и зловещего заболевания миновала.
От толпы отделился заспанный Гонсало Фернандес. Видимо, он уже задремал в гамаке, когда начался этот шум.
— Разве юкка ядовита? — тихо спросил он Мануэля.
Тот лишь пожал плечами.
Магистр Хуан оказался прав. Морсильо вскоре оправился. Но продолжал поносить туземцев за собственную оплошность.
Со временем колонисты переняли у
Фрукты приходилось собирать в диком дождевом лесу, но похоже было, что крупные звери там не водились, и если в этом занятии и была какая-то опасность, то состояла она лишь в возможности напороться на сук дерева или порезаться острыми, как османская сабля, листьями некоторых растений. Ну и, конечно, следовало остерегаться змей, насекомых и скорпионов.
В апреле Мануэль участвовал в совещании, созванном Диего де Араной. Помимо самого командующего фортом и двух его заместителей, Мануэль застал там хирурга.
— Сеньоры, уважаемый дон Родриго благодаря владению языком туземцев сумел получить важные для нас сведения, — сообщил Арана. — Прежде чем обсуждать их со всеми колонистами, я решил сделать это в узком кругу людей, которым доверяю. Уверен, что вы не ринетесь сломя голову на поиски золота, как только выслушаете меня, и что ваши действия будут обдуманными и ответственными.
Арана пригласил присутствующих сесть за стол, на котором лежал лист бумаги с нарисованным на нем приблизительным планом острова. На этом рисунке Эспаньола была поделена на пять частей.
