Первую ночь на борту корабля Каз всегда проводил в бессоннице. Он не вполне понимал почему. Возможно, дело в новых звуках, разных движениях конкретного корпуса в воде, жесткости койки, накрытой тонким флотским матрацем. По опыту он знал, что вторая ночь пройдет лучше, а спустя пару дней сон нормализуется. А пока он маялся бессонницей в маленькой каюте на борту «Нового Орлеана». Он шире раскрыл глаза.
Шериф не нашел никаких улик, изобличающих Чада в саботаже вертолета Тома, но прочая информация тревожила. Почему Чад никому не признавался, что рожден в русской семье и сохранил достаточное для общения с новообретенным братом знание языка?
Каз по опыту знал, что порой, желая решить задачу, нужно разъять ее на базовые составляющие, точно это экзаменационный вопрос на странице. Он попытался перефразировать:
Каз поморгал несколько минут, повернул голову на жесткой подушке. Он чувствовал, что наволочка чистая и хрустящая, вне сомнений выстиранная при высокой температуре и отжатая под прессом матросами где-то в промышленных недрах корабля.
Он испробовал другой фрагмент стартовой информации. Почему советские власти прислали кагэбэшника? Того изобличали немногословность, расчетливость, мускулы под плохо сидевшим костюмом. Отчего бы не послать политика, скажем помощника посла, который бы покрасовался на фото для пиара, помахал у всех перед носом советским флажком? Он вспомнил лицо Степанова: парень тут не для протокольных действий. А для
Космонавтка, по идее, должна была еще находиться на «Алмазе», крутилась бы себе вокруг Земли, фотографировала секреты и сбрасывала пленку в контейнерах. Никто не планировал ее участия в этой миссии. Значит, Степанов – проявление их реакции на эту часть миссии, очередная попытка повернуть происходящее к своему преимуществу. Но что они могут контролировать, каким рычагом воздействия – воспользоваться?
Он вытянулся на спине и подбил хрустящую подушку под шею для опоры. Длины койки как раз хватало, чтобы макушкой и кончиками пальцев ног не касаться переборок. Он закрыл глаза и попробовал расслабиться.
Глаза его распахнулись во тьме.
Он попытался припомнить точные моменты, мысленно обревизовать свое пребывание на сменах, сопоставить с картой. Он осознал, что все сходится.
С экипажем говорили Советы.
И экипаж отвечал.
Чад поглядел на маленький экран компьютера. 36 165 футов в секунду. Он пересчитал.
Он подался вперед в кресле, глядя на пристегнутого рядом Майкла и космонавтку на крайнем правом месте.
– Приготовьтесь к лучшим семи минутам своей жизни, дети.
«Персьют» на высоте семидесяти пяти миль только-только вошел в контакт с верхними слоями атмосферы. Чад вбил в программу код проверки координат приводнения и сравнил с предоставленными Хьюстоном долготой и широтой. Они совпали. Курс на пустое место в океане, всего в паре миль от корабля ВМФ США «Новый Орлеан».
Снаружи модуля намечались проблемы. «Персьют» вошел в разреженный воздух с таким напором, что электроны срывались с орбит, а внешний слой щита в подбрюшье корабля прогорал. Смесь ионизированных газов охватывала корпус «Персьюта», словно вуаль сварочных огней, электрически заряженная плазма сияла оранжевым, красным и желтым, превращая корабль в гиперзвуковой фаербол.
– Господи, вы только посмотрите! – Майкл наблюдал, как лижет иллюминаторы и танцует рядом с ними пламя, отбрасывая тени внутрь модуля. – Мы летим в доменной печке!
