Габдул в спешке придумал еще один вариант, оповестил о нем, откинул крышки и выжал рукоятку штурвала на полную. Команда ранее картографировала небольшой кратер с крутыми стенками в паре сотен метров оттуда, обогнула его по дороге к месту высадки американцев, а сейчас аппарат поехал прямо туда.
– Нужен как можно более точный отсчет времени. Начинаем с десяти! – требовательно крикнул он штурману. Требовалось угадать очень точно, а новые изображения обновлялись медленно из-за большого расстояния, да вдобавок картинка получалась размытая тряской.
Штурман сделал все, что мог, опираясь на доступные ему данные: скорость перемещения вперед, навигационный атлас, угловые замеры, свежайшие кадры лунной поверхности на экране.
– Десять! – решительно воскликнул тот. Потом: – Девять!
Последовательность штурман выверял до последнего отсчета, учитывая все, что наблюдал. Он быстро произнес «восемь, семь, шесть», затем с равномерными промежутками, немного медленней, «пять, четыре, три». Он чувствовал, как бьется сердце, понимая, что они все ставят на кон, а догадок слишком много.
– Два… раз! Габдул, тормози!
Габдул резко затормозил, подержал еще две секунды и отпустил рукоятку, услышав, как быстро взвизгнули пружинки, когда штурвал возвратился в центральное положение. Все вперились в экран.
Он хотел перевалить через край на полной скорости, а потом резко остановиться с разворотом восьми колес, чтобы пыль осыпалась с вершины, когда Луноход замрет на крутом склоне.
Изображение обновлялось, линия за линией прорисовываясь снизу вверх на экране. Виден был только лунный реголит, никакого горизонта.
– Мы внутри! – Габдул повернулся взглянуть на высотомер аппарата: чуть перекошен влево, но вполне устойчив. Он торжествующе зачитал: – Тридцать пять градусов! – Почти предельный физически возможный уклон для рассыпчатого лунного реголита. Они не могли бы справиться лучше. Неизвестно, получится ли выехать, но они хотя бы сделали все возможное.
Габдул повернулся к специалисту по двигателям Лунохода и задал вопрос, будораживший всех:
– Разогрев продолжается?
Внутренняя температура оставалась неизменной много секунд. Дольше, чем при гонках по поверхности. Надежды крепли. Но вот температура поднялась на десятую долю градуса. И еще на десятую. И, под их взглядами, еще.
Не сработало. Стряхнуть достаточное количество пыли не удалось.
После трех месяцев исследований, тысяч изображений и замеров данных, открытия концентрированной радиоактивности на Луне экспедиция закончилась.
Луноход прибыл в свою могилу.
Снаружи огромная антенна, принесшая команде скверные новости, почти неощутимо повернулась; следуя командам фокусировки, ее терпеливые приемные цепи поискали новый сигнал. Нашли, после чего запустился механизм автоподстройки, обеспечивший точную привязку. Электроника проанализировала тайминги и частотные смещения сигналов, произвела математические расчеты. Продолжила отслеживание, наращивая точность, пока не был достигнут желаемый порог сходимости решения.
Вторая ЭВМ приняла эту информацию и подставила в уравнения, включавшие массы и точную взаимную ориентацию Луны и Земли, использовала модели трения в атмосфере и ударных волн. Добавила известные по прежним миссиям параметры коррекций и перегрузок при торможении в атмосфере.
Меньше чем через две минуты результат был получен, и его автоматически переслали ответственному за динамику полета сотруднику в московский ЦУП. Тот посмотрел на экран, по которому замелькали числа в табличной форме выдачи, проследил, как с каждой следующей секундой они обновляются и уточняются.
Он повернулся и помахал, привлекая внимание руководителя полета. Теперь в Москве точно знали, где собирается приводниться «Аполлон-18».
Каз потягивался и зевал, выходя из темной утробы транспортника C-141 под яркое гавайское солнце, заставившее поморгать; окинув взглядом рампу, он заметил белый вертолет «Си Кинг», ожидавший их. Он поспал, но нижняя часть позвоночника ныла; сиденья в самолетах ВВС сугубо для транспортировки, а не для удобства. Спускаясь по трапу, он быстро почувствовал отражаемое гудроном инфракрасное излучение, рубашка стала липнуть к телу во влажном океанском воздухе. Дж. У. пыхтел за его спиной – оба несли багаж сами. У подножия их встретил матрос и принял поклажу, чтобы перенести в вертолет.
Эл Шепард добрался туда первым, и экипаж «Си Кинга» уже салютовал ему. Позади Эла своей очереди вежливо дожидался советский атташе, высокий человек в темном костюме. В Хьюстоне он представился как Роман Степанов, по-английски говорил хорошо, пускай и с сильным акцентом. В полете держался тихо, читал документы из чемоданчика и дремал, как и все они; каждый из трех американцев сделал попытку подсесть в соседнее кресло и завязать разговор с советским представителем. Каз протянул ему руку через кресла:
– Привет, я Каз Земекис, ответственный по связям с экипажем, работал в ЦУПе все время экспедиции.
Степанов, широкоплечий и мускулистый, пожал руку в ответ – ладонь его была сухая и крепкая.
– Привет.
