— Оставь ты меня, чёрт бы тебя подрал, — брезгливо произнёс он, после чего с силой вырвал руку, отпихнул от себя Акулину и оглянулся. Из дверей столовой, которую он только что покинул, непрерывно галдя и хихикая, уже вываливались все участники чаепития.
Винокуров заподозрил неладное и устремился обратно, но это оказалось не так-то просто сделать! Все эти проклятые бабы своими пышными телесами загораживали ему проход, а еврей секретарь столь внушительным тоном заявил: «Нельзя тебе туда, господин хороший...» — что мгновенно привёл Дениса Васильевича в самое настоящее бешенство.
Кое-как прорвавшись сквозь эту отвратительную толпу, хватавшую его за руки и полы пиджака, он с силой рванул на себя дверь и... Оказавшись у опустевшего стола, Денис Васильевич не увидел Распутина, зато услышал жалобный вскрик Елизаветы и метнулся на звук её голоса.
За огромной, пропахшей табаком портьерой находился знаменитый кабинет старца, представлявший собой длинную узкую комнату с одним окном. У стены стояла железная кровать, покрытая пёстрым шёлковым покрывалом, а в изголовье высилась пирамида подушек — от самой маленькой до самой большой. Здесь же имелся умывальник, дамский туалетный столик с зеркалом и дамский же секретер с письменными принадлежностями, на котором постоянно лежал подарок императрицы — золотые часы с царским гербом на крышке. На стенах висели портреты царственной четы, картинки с сюжетами из Священного писания, а над самой кроватью — огромная, украшенная бело-красно-голубыми лентами фотография алтаря Исаакиевского собора.
Разумеется, у Дениса Васильевича не было времени рассматривать всё это нелепое убранство, поскольку на кровати уже происходило нечто непотребное. Первым, что поразило его в самое сердце, был вид красивых женских ног в белых чулках и шнурованных белых сапожках. Одна из этих ног была беззащитно откинута в сторону, вторая болталась на плече Распутина, который, что-то непрерывно бормоча, стягивал с себя бархатные штаны, обнажая тощую волосатую задницу.
Не помня себя от гнева, Винокуров схватил «старца» за шиворот и одним рывком свалил с кровати. В следующее мгновение разъярённый Распутин с такой силой пнул его сапогом, что Денис Васильевич отлетел в сторону, с грохотом опрокинув умывальник, и скорчился на полу, испытывая при этом адскую боль в паху. Однако он всё же попытался встать, когда увидел, как Распутин вновь принялся заваливать кусавшуюся и визжащую Елизавету обратно на кровать.
Спасение пришло неожиданно — в виде звучно насмешливого мужского голоса:
— Что, Ефимыч, опять безобразничаешь?
Да, как всякий пронырливый и оттого по-настоящему талантливый журналист, Сергей Кутайсов всегда умел вовремя оказаться на месте событий! Мгновенно оценив ситуацию, он первым делом оттащил «старца» от изрядно помятой и залитой слезами фрейлины, после чего, как мог, его успокоил, заставив выпить любимой мадеры. И лишь затем, когда Елизавета расправила платье, а Винокуров кое-как поднялся на ноги, журналист вернулся к ним обоим и тихо, но самым серьёзным тоном посоветовал:
— Уходите отсюда немедленно!
— Спасибо вам за...
— Оставьте, сейчас некогда. Эх, Денис Васильевич, в какую же скверную историю вы попали! Очень скверную!
— Всё равно, спасибо, — по-прежнему кривясь от боли, пробормотал тот. — Девушку помогите увести...
Когда Винокуров и Елизавета снова очутились в карете, то были настолько шокированы произошедшим, что далеко не сразу вспомнили о цели своего визита к Распутину.
— Перед тем как на меня наброситься, он сунул мне какую-то записку, — роясь в собственном декольте, потерянно пробормотала фрейлина. — Ах, вот она.
На замусоленном, не первой свежести листке бумаги корявым почерком «старца» было начертано следующее:
«Слушай барон я пришлю к тебе одну бабу бог знает чего она хочет но ты устрой чего говорит тогда всё будет хорошо иначе намну тебе бока и расскажу маме Грегорий».
«... Старый граф совершенно искренне полагал, что я не только владею философским камнем, но и постоянно общаюсь с Духами Стихий, а потому могу перевернуть землю и составить счастье или несчастье всей Франции. Все эти дикие идеи внушала и заставляла принимать на веру его воспалённая фантазия, и разубедить его было невозможно. Человека, который столь неистово обманывается сам, просто невозможно обмануть другому — и в этом отношении моя совесть была чиста.
