— И вот тогда мне стало по-настоящему страшно! — продолжал тот. — Я не просто отказался от продолжения террористической деятельности и вышел из рядов организации, но даже уехал в Америку к брату Дмитрию, который, судя по его письмам, сделался там образцовым фермером. Несколько лет я прожил у него в сельской глуши, пытаясь удержать от пьянства и смягчить ностальгию. Когда брат всё же умер от разрыва сердца и мы с его ненаглядной Грушенькой вдоволь поплакали над его могилой, я понял, что не могу далее оставаться в Америке, и вернулся в Европу.
— Куда именно? — сразу насторожился Денис: Васильевич, подумав о том, что Карамазов мог тайно следить за ним и Оксаной.
— Я жил в разных странах, — спокойно отвечал тот, — поскольку после стольких лет пребывания в американской глубинке не мог долго находиться в одном месте. И вот однажды мне попалось в руки сочинение господина Розанова «Тёмный лик. Метафизика христианства». Содержащийся там рассказ о самозакапывании семейства Ковалевых произвёл на меня совершенно потрясающее воздействие. Нет, разумеется, я и раньше знал о случаях массовых самоубийств — те же самосожжения староверов во времена церковного раскола хорошо известны, — однако этот случай представляет собою нечто исключительное. Вы, наверное, тоже об этом читали?
Денис Васильевич действительно знал об этом чудовищном происшествии, случившемся ещё в 1896 году на одном из хуторов неподалёку от украинского села Терновка, однако ему так хотелось услышать дальнейший рассказ Карамазова, что он неопределённо пожал плечами.
— Решив похоронить себя заживо, эти несчастные пробили отверстие в задней стенке погреба и принялись копать, соорудив себе небольшой грот, в пять аршин ширины, пять аршин длины и два высоты. После общей панихиды в эту могилу, которую они сами называли ямой, добровольно вошли девять человек — мужчина сорока пяти лет с сорокалетней женой и тринадцатилетней дочерью, их работник восемнадцати лет, молодая двадцатидвухлетняя женщина с двумя детьми — трёх лет и грудничком, её тридцатипятилетняя сестра, а также семидесятилетняя старуха. Все они были заранее одеты в смертное платье, имели с собой горящие свечи, церковные книги, иконы и даже захватили мужской тулуп, чтобы можно было уложить детей!
После этого двое мужчин, которые остались снаружи, спросили: не хочет ли кто выйти обратно? Получив категорический отказ, они заложили отверстие камнями и глиной, а сам раскоп засыпали землёй. При этом один из них закапывал свою мать и жену, а второй — родную сестру!
Через какое-то время об этом стало известно, полиция арестовали закапывающих и вскрыла могилу. Ни одного тела в спокойной позе — напротив, всё свидетельствовало об ужаснейших предсмертных мучениях и судорогах, вызванных удушьем, повсюду имелись следы страшнейшей, длившейся несколько часов агонии. Трупы этих несчастных составляли одну общую кучу, в которой согнутые и скорченные человеческие тела были сплетены самым беспорядочным образом. Очевидно, что все они метались, ползали, пытались расковырять заложенное отверстие или в поисках свежести и прохлады просто отковыривали землю и клали себе на грудь и лицо...
Денис Васильевич заметно побледнел и полез в портсигар за новой папиросой. Он хорошо помнил о том, что послужило причиной, по которой семейство Ковалевых добровольно осудило себя на столь адскую участь. Это было категорическое нежелание участвовать во всероссийской переписи населения, проводившейся в 1896 году и принятой староверами за начало конца света!
— Сам господин Розанов по поводу этого самозакапывания высказывает парадоксальную мысль, — продолжал Карамазов. — Не оправдывают ли подобные дичайшие случаи те жестокие гонения, которым Нерон подвергал христиан? При этом Розанов совершенно справедливо ополчается на сам дух церкви, дух православия, дух всего христианства. Ведь не такие же мелочи, как «Исус» вместо «Иисуса», двуперстное сложение и хождение «навстречу солнцу» при богослужении вместо «хождения по солнцу», имеют специфическое свойство производить самосожжение или самозакапывание!
Разве не подлинный дух христианства выражен во фразе: «Не любите мира, ни того, что в мире, ибо всё в мире — похоть очей, похоть телес и гордость житейская» ? И разве настроения печали, уныния и душевного трепета в ожидании наступления ещё более худших времён не порождены слонами Иисуса: «Придут дни, в которые из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне; всё будет разрушено»? Неудивительно, что наименее стойкие, видя пред собой бездну, не выдерживают ужаса ожидания и бросаются в неё добровольно, неистово веря в то, что непосредственно перейдут в чертоги небесные.
