Последняя фраза была явной ложью, поскольку в недавнем разговоре с Гурским имя Богомилова даже не упоминалось. Лгать Винокуров не любил и не умел, поэтому Елена сразу это почувствовала.
— Вы мне правду говорите? — как-то очень по-детски спросила она, вскидывая на Дениса Васильевича свои тёплые карие глаза, оттенённые загнутыми вверх ресницами.
— Можете не сомневаться, — заверил тот, подходя ближе. — Вы позволите взглянуть? — И он указал на мольберт.
— О, это пустяки, наброски... Я люблю рисовать и даже училась этому, но у меня нет никакого таланта. Впрочем, смотрите, если хотите.
— Насчёт таланта не знаю, — заявил Денис Васильевич, внимательно осмотрев акварельный рисунок, — в отличие от поэзии в живописи я совершенный дилетант, однако же вид вполне узнаваемый... Это ведь так называемая арка Нерона в Помпеях, не правда ли?
— Да, верно. Во время нашего свадебного путешествия мы с Филиппом много путешествовали по Европе. А вы тоже бывали в Помпеях?
— Конечно. Когда я жил в Швейцарии, то почти каждый год ездил отдыхать в Италию. Однако, на мой непросвещённый взгляд, вы, Елена Семёновна, ей-богу, неплохо рисуете!
— Да ну что тут рисовать! — с весёлой досадой воскликнула молодая женщина. — Сплошные прямые линии и одна дуга — только и всего! А вот что бы вы, интересно, сказали, если бы увидели свой портрет в моём исполнении?
— Что бы сказал — не знаю, однако портрет хранил бы как драгоценность, — улыбнулся Винокуров.
Елена внимательно взглянула на него, но промолчала. Оставив мольберт, она отошла в глубину комнаты, присела на диван и уже оттуда позвала своего гостя:
— При» вживайтесь, что же вы стоите?
Денис Васильевич неуверенно приблизился, опустился в кресло и немедленно сцепил пальцы, словно бы опасаясь того, что их нервная игра может выдать волнение, охватившее его наедине с этой очаровательной молодой женщиной, которая — и об этом постоянно приходилось напоминать себе! — являлась супругой его троюродного племянника, томившегося в заточении у каких-то злодеев.
Елена была слишком чувствительной натурой, чтобы не понять его состояние, поэтому на какое-то время между ними воцарилось молчание. Винокуров немного помялся, затем вскинул на неё глаза и спросил:
— Ну и что же мы решим насчёт моего портрета?
Однако Елена отрицательно качнула головой.
— Оставим это. Лучше скажите, что вы думаете по поводу фразы, которую я недавно вычитала в каком-то дурацком романе: «Художник должен быть голодным»? По-вашему, это действительно так?
— Мне кажется, в этом есть доля истины, — после некоторого раздумья отвечал Денис Васильевич, — если только иметь в виду разные виды голода.
— Как вас прикажете понимать?
— Ну, в молодости это может быть чисто физиологический голод, в зрелости — страстное желание добиться популярности у современной публики, а в старости — жажда бессмертной славы в потомстве.
— Ох, какой вы умный! — с весёлой иронией воскликнула Елена. — А что вы скажете, если я спрошу вас...
Но она не успела задать следующий вопрос, поскольку в дверях появилась горничная с сообщением: «Елену Семёновну желает видеть какой-то господин».
— Может быть, это ваш следователь? — спросила она, взглянув на Винокурова.
— А он не назвал себя? — пожимая плечами, в свою очередь, спросил он, обращаясь к горничной.
— Нет.
— Ну, тогда это не может быть Гурский.
— Да что мы понапрасну гадаем, — с досадой заявила Елена. — Проводи его к нам, Таня.
Через минуту издалека послышались твёрдые мужские шаги, и в гостиной появился высокий, смуглый, черноволосый мужчина с большим носом и пронзительными глазами. При его появлении Елена и Денис Васильевич встали.
— Оскар Соломонович Штейн, присяжный поверенный, — чётко представился незнакомец, после чего вопросительно глянул на Винокурова. У меня приватное дело к госпоже Богомиловой, так что, я надеюсь, вы меня извините, если я попрошу оставить нас одних.
— Конечно, — Денис Васильевич взглянул на Елену. — Если не возражаете, я подожду в библиотеке.
— Да-да, только не уходите, не простившись со мной, — заторопилась она и обратилась к «присяжному поверенному»: — Присаживайтесь, прошу вас. Вы, наверное, принесли известия о моём муже?
Однако Штейн никак не отреагировал на этот вопрос, пока не дождался ухода Винокурова.
— Если позволите, я прикрою дверь, — сказал он, — наш разговор не для посторонних ушей.
Молодая женщина кивнула, преисполняясь самого тревожного ожидания и оттого пленительно розовея.
— Ну же, говорите, — настойчиво попросила она, когда со всеми приготовлениями было покончено и Штейн вернулся на своё место. — Что с Филиппом?
«Присяжный поверенный» пристально, каким-то странно изучающим взглядом посмотрел на неё.
— Я вижу, что вы очень любите своего мужа, — произнёс он с полувопросительной интонацией в голосе.
— Да, разумеется, я люблю его, — нетерпеливо подтвердила Елена. — Но вы меня пугаете... Он жив?
— Да, жив.
— Ну, слава Богу! А что с ним, где он находится, кто его похитил?
— Этого я вам сказать не могу.
— Как не можете? Что вы! С чем же вы тогда пришли?
