— Верю, — напряжённо улыбаясь, кивнул Николишин, бросив опасливый взгляд на сильные руки Георгия Всеволодовича. — Но ведь она же может всех нас выдать.
— Не посмеет... Вы все прекрасно знаете, что предательства я не потерплю и сумею достать вас даже в тюремной камере или на каторге. И предатель закончит свою жизнь отнюдь не во дворе Петропавловки, где стоят два некрашеных столба с перекладиной и намыленной верёвкой посередине! И в последний путь его не будут сопровождать священник, прокурор судебной палаты и палач в красной рубахе, который любезно позволит ему самому взобраться на табурет под виселицей. Нет, он закончит свою жизнь гораздо менее торжественно — на какой-нибудь заброшенной даче, удавленный обыкновенной бельевой верёвкой, привязанной к стенной вешалке...
Слушая зловещий голос Морева, Николишин посерел от ужаса, но всё же нашёл в себе силы пробормотать:
— Но, шеф, никто и не говорит о предательстве... Просто я тут подумал...
Морев остановился и с каким-то снисходительным удивлением «Ишь, ты!» глянул на него сверху вниз.
— Ну? Что ты там придумал?
— Может, нам стоит попытаться обменять её на Богомилова? Не вечно же его здесь держать!
— Обменять? — удивился Морев. — Ты думаешь, что полиция на это пойдёт?
— Не знаю, но можно попробовать.
— Но это весьма опасно, особенно для того, кому придётся выступить посредником. Ты сам-то на это пойдёшь?
— Нет, зачем же я... — перепугался Николишин, высказавший своё предложение отнюдь не из дружеской симпатии к Богомилову, с которым они когда-то вместе начинали ухаживать за сёстрами Рогожиными, а из самого простого соображения. Если Мореву надоест возиться с заложником и он убьёт Филиппа, то в семействе Рогожиных наверняка будет объявлен продолжительный траур, что надолго отсрочит его столь желанное обручение с Ольгой. — Посредником может выступить тот самый журналист... — добавил он. — Кутайсов его фамилия. Такой проныра наверняка не откажется от подобной затеи.
Морев пристально посмотрел на своего подручного, а затем важно кивнул.
— Ладно, я над этим подумаю. А сейчас ступай и по пути занеси Богомилову свежие газеты — пусть убедится, что все уже забыли о его деле. Нет, постой! А как идут твои дела со старшей Рогожиной?
— С Ольгой?
— Почему ты переспрашиваешь? — подозрительно прищурился Георгий Всеволодович. — Её теперь зовут как-то иначе или ты начал ухлёстывать за кем-то другим?
— Нет-нет, что ты, — заторопился смущённый Николишин, — с Ольгой всё замечательно, уверяю тебя. После той сцены в магазине, когда я её вроде бы спас, она смотрит на меня как на героя и даже позволяет нежности...
— Ты мне не про нежности, ты про дело говори! Скоро ли ваше обручение?
— На днях должно быть назначено.
— Правда? Ну, смотри! — И Морев погрозил пальцем мгновенно съёжившемуся собеседнику. — Провалишь это дело, и партия тебе этого не простит.
— Отчего же провалю? Всё будет в самом наилучшем виде, клянусь!
— Ладно, иди.
Сдерживая рвущийся наружу вздох облегчения, Николишин выскочил на лестницу и обрадованно загромыхал сапогами по ступеням. Ом не то чтобы солгал Мореву, но не сказа а ему всей правды, дабы не спровоцировать новую вспышку гнева. В подобном состоянии Георгий Всеволодович становился абсолютно невменяемым, и находиться рядом с ним было смертельно опасно.
После вчерашней сцены в суде, когда Семён не стал подтверждать её обвинений против Мальцевой, Ольга заподозрила его в трусости и вновь сделалась холодна. Теперь даже на вопрос об уже назначенном дне обручения она отвечала крайне неохотно, неизменно добавляя при этом что-нибудь вроде: «Если до этого я не передумаю» или «Если ты меня опять не разочаруешь». А Семён уже по-настоящему любил её и готов был жениться, даже если бы партия отменила своё прежнее задание!
Именно поэтому на душе у него было тяжело. В игривой непредсказуемости Ольги имелась своя прелесть, и он мог бы сколь угодно долго подыгрывать ей в этой кокетливой игре, если бы его не тяготил неведомый ей груз самых тяжёлых обязательств! В отличие от того же Богомилова, всецело увлечённого своей наукой, Семён никогда не забывал о том, что за его любовными ухаживаниями стоят суровые интересы партии, — и сознание этого отравляло ему всё на свете! Порой он начинал ненавидеть партию, порой — Ольгу, которая и не подозревала, какой опасности подвергает своего поклонника, легкомысленно отвергая его предложения, а иногда начинал испытывать гнев и отвращение к самому себе... Именно в такие минуты ему и становилось тяжелее всего!
Оставшись один, Морев вернулся к прерванным размышлениям. Соперничать с эсерами, которые обладали мощной боевой организацией и поднаторели в совершении одиночных покушений, было весьма сложно. Да и что такое убийство очередного градоначальника или губернатора — так, привычная газетная новость, которая будет занимать умы обывателей не больше одной недели...
