— Вот как? — удивился Денис Васильевич, никак не ожидавший подобною поворота, и тут же с холодной иронией добавил: — Вы полагаете, что моего авторитета для этого будет довольно?
— Ну, попробуйте хоть как-нибудь! — взмолился Николишин. — Она вас очень уважает... Сама мне говорила...
«Что за болван! — отворачиваясь в сторону, чтобы вы дохнуть табачный дым и скрыть брезгливую гримасу, подумал Винокуров. — Вот ведь нашёл, кого выбрать доверителем своих амурных дел! Да я скорее готов всеми силами отговаривать её выходить за такого типа...»
— Это всё, что вы хотели мне сказать? — вслух спросил он. — Если так, то...
— Нет, не всё... — и тут Николишин вновь удивил своего собеседника, заёрзав так, будто ему в сапог попал горящий окурок. — Если вы обещаете посодействовать в моём деле, то я бы мог... то есть попробую... если, конечно, получится... Дело трудное, да и полиция тоже... В общем, я бы мог поспособствовать освобождению господина Богомилова.
— Что? — разом вскинулся Винокуров. — Что вы такое говорите? Вы знаете, кто его похитил?
— Нет, не знаю, конечно, нет, — заторопился Николишин, — но кое-что я бы сделать мог... Во всяком случае, попытался бы, а там — как Бог даст...
— Однако, Семён Кузьмич! Стало быть, если я откажусь помочь вашим ухаживаниям за мадемуазель Рогожиной, то вы ничего не станете делать для Филиппа?
Почувствовав откровенную неприязнь, прозвучавшую в этом вопросе, Николишин понурил голову и пожал плечами.
— Ну, хорошо, но каким же образом вы могли бы содействовать его освобождению?
— Если бы вы поговорили с вашим знакомым — следователем Гурским и он бы согласился отпустить Мальцеву, которая, я уверен, ни в чём не виновата, то...
«Да тебя самого пора передавать в руки следователя! — ошеломлённо думал Денис Васильевич, пристально глядя на собеседника. — Что-то тут нечисто... Ведь этот бездельник фактически предлагает мне обмен! Кстати, для освобождения Филиппа можно пообещать ему что угодно...
Однако откуда Николишин может знать ту особу, которая подозревается в налёте на магазин? Неужто он сам из той же шайки? Но ведь тогда ему прострелили руку... Чёрт! Завтра же непременно повидаюсь с Макаром Александровичем».
В этот момент прозвучал звонок, возвещавший об окончании антракта.
— Так что скажете, Денис Васильевич? — уже более требовательно спросил Николишин, наконец-то поднимая голову и встречаясь глазами с Винокуровым.
— Я обязательно передам ваше предложение следователю, — твёрдо пообещал тот.
— А как насчёт Ольги?
— Тоже попробую, но за успех, как вы сами понимаете, не ручаюсь...
— Спасибо! — с облегчением выдохнул Николишин и сделал такое движение, словно намереваясь пожать руку собеседника, но Денис Васильевич, не обращая на это внимания, первым направился в зрительный зал.
— Где вы так долго были? — спросила Елена, стоило ему занять своё место рядом с ней, но Винокуров, целиком погруженный в свои мысли, лишь молча пожал плечами.
Начался второй акт, однако Денис Васильевич уже не мог ничего слушать. Что же всё-таки значил этот странный разговор? И неужели он до сих пор заблуждался на счёт ухажёра старшей из сестёр Рогожиных и тот представляет собой не просто легкомысленного и недалёкого разгильдяя, но имеет какое то отношение к преступникам, похитившим мужа Елены?
В какой-то момент он даже подумал о том, что Николишин может испугаться своей неумеренной откровенности и просто сбежит. Чтобы убедиться, что это не так, Денис Васильевич отклонился назад и бросил быстрый взгляд вдоль ряда кресел. Сидевший рядом с Ольгой Николишин почувствовал этот взгляд и тоже посмотрел на него, состроив при этом многозначительную физиономию и слегка кивнув на свою соседку, словно намекая: «Помните наш уговор?»
«Кретин!» — снова обозлился Винокуров, досадуя не столько на нет, сколько на себя.
А дальше стали происходить настолько необычные вещи, что Денис Васильевич не раз потом поражался удивительному умению Судьбы закручивать интригу столь неожиданным образом, что придумать подобный поворот было бы не под силу никакому сочинителю, обладай он даже талантом Пушкина. Благодаря этому происшествию Винокурову так и не удалось увидеть на сцене Евгения Павловича Радомского и услышать в его исполнении знаменитую арию «Любви все возрасты покорны».
Стоило оркестру заиграть первые такты знаменитой арии Ленского «Куда, куда вы удалились...», как исполнитель партии «юного поэта» закашлялся и схватился за горло. Дирижёр выдержал паузу, кивнул музыкантам, и вступление прозвучало снова. Однако и на этот раз несчастный певец не смог выдавить из себя ни единого звука, но лишь беззвучно шевелил губами и, словно бы извиняясь перед публикой, разводил руками.
Было очевидно, что он то ли охрип, то ли внезапно потерял голос, и на какое-то время в зале воцарилась напряжённая атмосфера всеобщей растерянности. Дирижёр повернулся к публике и виновато улыбнулся. Кто-то свистнул, кто-то захлопал, но удивительнее всех повёл себя Николишин. Как подброшенный вскочив со своего места, он метнулся в проход, обогнул оркестровую яму и с разбегу вскочил на сцену.
