Макар Александрович Гурский любил допрашивать женщин уже просто потому, что ему как любителю и ценителю прекрасного пола было гораздо приятнее общаться с ними, чем с мужчинами. Более того, если бы он когда-нибудь решил последовать примеру своего старинного приятеля профессора Слонима заняться преподаванием, то сделал бы это при одном условии: чтобы ему приходилось входить не в пропахшие потом, табаком и пивом мужские аудитории, а исключительно надушенные и шелестящие юбками женские. Впрочем, путь в юристы Российской империи женщинам был заказан, поэтому о подобном условии не приходилось и мечтать.
Надо признать, что подобные допросы давались старому следователю весьма непросто. В отличие от допросов мужчин, когда можно было не стесняться в выражениях, грозить и повышать голос, с представительницами слабого пола приходилось постоянно хитрить, сдерживаться и стараться избегать ситуаций, способных спровоцировать истерику и — упаси Бог слёзы. И хотя с годами Макар Александрович изрядно очерствел душой (если раньше вид плачущей хорошенькой женщины приводил его в состояние, близкое к панике, то теперь он научился воспринимать что внешне спокойно), подобные ситуации сильно действовали ему на нервы.
К счастью, мадемуазель Мальцева плакать явно не собиралась — напротив, она избрала наступательную тактику. Усевшись напротив следователя и выпрямив спину, она откинула назад красивую головку и, презрительно сощурив глаза, громко спросила:
— Ну что, папаша, ты так и будешь держать меня здесь из-за ошибки той дурищи, которую я и знать-то не знаю?
— Потрудитесь обращаться ко мне на «вы» и называть «господин следователь», — сухо отвечал Макар Александрович, который любил в женщинах почти всё, кроме дурного запаха и вульгарности. — Кроме того, не стоит оскорблять отсутствующих.
— Да ладно вам!
— Вы утверждаете, что незнакомы с той дамой, которая опознала вас на суде в качестве участницы вооружённого ограбления галантерейного магазина братьев Доменик?
— Какой магазин, что вы! — делано всплеснула руками Мария. — Я женщина бедная, и ходить в такие дорогие заведения мне не по средствам.
— Однако же именно там была куплена ваша шляпка! — сурово напомнил Гурский. — И я своими глазами видел, как вы входили в этот самый магазин, незадолго до этого распавшись с неким господином Николишиным.
— Ну, было дело... — слегка сбившись, отвечала Мальцева, по всей видимости, только теперь вспомнив тот случай. — И что теперь? Обвинять меня в каких-то ограблениях? Мало ли кто покупал там шляпки!
— Интересно, — вдруг усмехнулся следователь, — а кто научил вас так ловко уходить от слежки? Сменили шляпку, опустили вуаль и взяли под руку другую даму... Честно признаюсь, сударыня, но в тот момент вы меня действительно одурачили. Вопрос только: зачем?
— А просто так! — ответно усмехнулась молодая женщина. — Дай, думаю, повожу за нос старого чёр... то есть, простите, вас, господин следователь, — закончила она с преувеличенной любезностью.
— Ладно, допустим. А что вы можете сказать о своём знакомстве с Николишиным?
— С Сенькой-то? А чего тут говорить — кобель ещё тот. Да что он, разве только со мной знаком? В своё время специально по Лиговке шастал да к барышням приставал. Его даже в участок за это забирали. Балабол он, хотя поёт — заслушаешься! — на удивление охотно рассказывала Мария, пока её излияния не пресёк жёсткий вопрос Гурского:
— Зачем же вы ему руку-то прострелили?
— Что?
Макар Александрович грозно молчал, многозначительно глядя в глаза собеседницы. Нет, ошибиться было невозможно — на какой-то миг эти красивые глаза дрогнули и заюлили от страха. Эх, чёрт, как жаль, что самого Николишина и след простыл! Устроить бы им очную ставку, ни один бы не устоял!
Однако, увы! Сегодня утром Макар Александрович имел приватный разговор с Винокуровым, который рассказал ему о вчерашнем происшествии в Пассаже. Гурский немедленно послал своих сотрудников на квартиру Николишина, но оказалось, что тот не ночевал дома. И хотя один из филёров на случай остался караулить хозяина, надежды на его скорую поимку было мало.
— Что-то вы опять не то говорите, господин следователь, с напряжённой интонацией в голосе заявила Мария. — И зачем вам понадобилось запугивать бедную девушку?
— А зачем бедной девушке потребовалось запугивать почтенного профессора? — резко сменил тему Гурский.
— Ах, вот вы теперь о чём...
— Кто надоумил вас подать в суд на Ивана Ильича Сечникова, а? Только не врите, что сами такое придумали!
— Не буду! — с непонятной весёлостью откликнулась Мальцева и, уловим вопросительный взгляд следователя, пояснила: — Да Сенька Николишин и надоумил!
— Зачем?
— Деньги были нужны! — даже удивилась собеседница. — А Сенька и говорит: «Ты с ним наедине оставалась? Оставалась. Кто-нибудь видел, чем вы занимались? Нет. Ну так наплети, будто он тебя гипнотизировал и раздевать пытался. Скандала испугается, хрыч старый, и сам тебе отступного предложит!»
— А Сеньке-то что за выгода?
— Как — что? Да если б дело выгорело, я бы нашла, чем его отблагодарить.
