— После надышишься! — зло прошипел Николишин, больно толкая его в спину. — Двигай к калитке, только не стучи по ступенькам.
Филипп аккуратно спустился вниз, ступил на сырую землю и побежал по дорожке, уже не оглядываясь на своего спутника Сильно запыхавшись — сказалась двухнедельная неподвижность, — он достиг калитки и тут же дёрнул её на стол. У него буквально упало сердце, когда он понял, что она заперта на огромный, влажный от росы амбарный замок.
Филипп беспомощно оглянулся на Николишина, который следовал за ним по пятам.
— Закрыта...
— Ничего, у меня есть ключ. — И Семён принялся ожесточённо рыться в карманах.
В этот момент слабо освещённые окна первого этажа вспыхнули заметно ярче, словно бы кто-то в доме подкрутил керосиновую лампу. Более того, в комнатах замелькали тени и послышались голоса — Дмитрий и Иван явно проснулись.
Николишин задрожал, передёрнул плечами, затем сунул руку под пиджак и достал браунинг.
— Ты что это? — встревоженно спросил Филипп, кивая на пистолет.
— Так, на всякий случай. Думаешь, эти гады церемониться с нами будут?
— Ключ где?
— Да вот он.
— Так открывай живей!
— Сейчас сделаем.
Одной рукой Николишин сжимал пистолет и одновременно придерживал скользкий и тяжёлый замок. В другой руке, трясущейся от волнения и выпитой водки, он держал ключ, которым тщетно пытался попасть в замочную скважину, то и дело лязгая металлом о металл и глухо чертыхаясь.
Несколько мгновений Филипп напряжённо выжидал, но едва из дома донеслись голоса, глухие шаги и скрип открываемых дверей, не выдержал.
— Дай, я подержу твой пистолет, — предложил он, однако Николишин упрямо мотнул головой.
— Нет, погоди...
По-видимому, наличие в руке браунинга придавало ему уверенности, которой он не хотел лишаться даже ради удобства открывания замка. Пьяное упрямство «этого идиота» и невыносимое желание поскорее очутиться по ту сторону забора вывели Филиппа из себя.
— Дай же ты пистолет, дубина, — сквозь зубы процедил он и силой попытался вырвать у Николишина браунинг. — Быстрее же будет!
— Сказал — не трожь!
На какой-то момент позабыв о замке, они принялись яростно тянуть браунинг каждый к себе, как вдруг грянул выстрел.
Филипп дико вскрикнул и повалился на траву, обхватив обеими руками и поджимая к себе правую ногу.
— Я тебя убил? — наклонясь над ним, испуганно спросил Николишин.
— Нога...
— Эй, Сенька, ты где? Что там у вас? — На крыльце появились пьяные охранники и принялись всматриваться в темноту. — Кто стрелял?
Николишин порывисто сунул браунинг в карман, снова схватился за замок и тут же открыл его одним стремительным поворотом точно вошедшего ключа. Через секунду он уже скрипнул калиткой и торопливо побежал в сторону леса, оставив за спиной плачущего от жгучей боли и осознания своего чудовищного невезения Филиппа.
В тот день, когда на даче Крестовского острова произошли вышеописанные события, Морев находился в Ораниенбауме, где проходило заседание лекторской группы местной ячейки большевиков, посвящённое «вопросам стратегии и тактики революционной борьбы на современном этапе». Особое внимание было уделено конспирации, для чего составили целый циркуляр, состоящий из множества пунктов, в том числе: а) лица из высших органов партии появляются в низших исключительно под псевдонимами; б) переписка ведётся только шифром или химическими чернилами, в) активные работники партии, живущие по нелегальным паспортам, не должны пользоваться для получения корреспонденции собственными квартирами; г) если верхи партии находятся за границей, а низовые группы действуют изолированно друг от друга, то в результате провала партия лишится только малой своей части; д) каждый из членов партии должен уметь обнаруживать за собой слежку, а в случае прихода полиции или ареста активно использовать условные знаки в виде лампы, цветка, занавески, ставни».
Морев был известен своим умением всегда и всюду уходить от полиции, поэтому принял самое активное участие в составлении данного циркуляра. Вернувшись в город пригородным поездом, он вспомнил об оставленной рукописи и решил зайти в издательство Субботина.
На этот раз его приняли не в пример любезнее и сразу же пригласили к издателю. Обуреваемый непомерным тщеславием, как и большинство начинающих авторов, Морев мгновенно возомнил, что его несомненный талант оценили с первой же рукописи. Каждому такому автору греет душу известный литературный анекдот, согласно которому, Некрасов, едва дочитав «Бедные люди» Достоевского, тут же прибежал с этой рукописью к Белинскому и закричал: «Новый Гоголь явился!»
Именно поэтому Морев не только ничего не заподозрил, но прошествовал в кабинет Субботина с едва скрываемой торжествующей улыбкой.
— Ну и как вам мой роман? — спросил он, крепко пожав руку издателю и усевшись напротив него.
