Штрасс освободил из ткани зубастое лезвие, размером больше него и кивнул жрецу. Покрытый потом, краснокожий Иквас с огромным усердием держал то, что было внутри демонического клинка, и вот-вот должен был выпустить его силу.
Лиам не видил этого. Его поле зрение сократилось до узкого туннеля. Нет смысла искать укрытие, это уже не важно. Не хватает воздуха. Он тебе и не нужен. Считай, что ты уже задержал дыхание. Сердце не успокоить, нельзя промахнуться. Всего десять метров. Такая смешная дистанция, и так тяжело держать Айду. Кто, если не он?
Лиам лёг на пол, подтянул винтовку, расставил ноги. Его взгляд зацепил босые и грязные ноги Омара. Мальчик поднял свой пистолет и направил на аватара.
Сурийцский принц смотрел в глаза бога, пока голова Дэвана высвобождала гигантскую пасть. Лиам плавно надавил на спуск и Айда крикнула. Подгоняемый бездымным порохом, небесный металл покинул её чрево и с ужасающей скоростью пробил голову Дэвана.
Бог содрогнулся, словно его ударили плетью. Всего на миг он замер. Суриец не ждал этого, у него был свой план. Никогда он ещё не показывал в бою свою слабость и не сдавался, никогда не притворялся побеждённым, чтобы ударить исподтишка. Но сегодня он должен преодолеть свою гордость.
Рука его напряглась, ушла в сторону и со всей силой, на которую только был способен могучий принц, обрушила жезл на голову «бога». Впервые за их схватку нити крови и змеиные мышцы не удержали конечность бога от отделения. Суриец напряг свои лёгкие и издал победный клич. «Кха-а-а» прошептал он, когда тело Дэвана покинула жизнь.
Но Лиам этого уже не видел.
Его глаза упёрлись в пыльный бетон и самый краешек приклада Айды. Он сделал всё что мог. Дышать становилось всё труднее, лёгкие наливались свинцом, во рту чувствовался вкус крови, она тонкой струйкой стекла вниз и прибивала к земле пыль, поднятую сражением. Паники не было, тело расслаблялось. Лиам снова тонул…
Мама отвернулась лишь на секунду. Лиаму даже в детстве не доставало страха. Он встал на самый край качелей и раскачивался, насколько хватало сил. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад.
Качелям надлежало сделать полный круг. Совсем новенькие — только высохла краска. Они гуляли в парке, который закончили строить накануне. Ни маленький Лиам, ни его мама не знали, что эти качели были просто зарыты в землю. Конструкцию необходимо было залить и прочно закрепить в грунте, но у строителей кончился раствор, они устали и решили доделать работу завтра.
Когда качели достигли зенита, инерции их хватило, чтобы ножки вырвались. Их движение вдруг прекратилось, Лиама выбросило, ударило о землю, он не успел ничего понять и почувствовать боль. Конструкция накренилась и упала на него сверху.
Хорошо, что он потерял сознание и не запомнил крик матери. Удар пришёлся ему на голову, лишь чудом он не погиб на месте.
Он снова был в той палате, только что очнувшийся, маленький и не понимающий, где он, и что происходит. Мама была рядом, её лицо было бледным, тревожным и на нём ещё не отобразилось осознание того, что теперь всё будет хорошо. Она провела в больнице восемь дней, не отходила ни на шаг, пока её рёбенок был в коме.
Её руки обнимали Лиама, она шептала: «мой малыш!», её волосы падали на лоб, и он, наконец, вспомнил её запах и её лицо. Мама.
— А ты куда собрался? — кто-то перевернул его, перед глазами осталась лишь полоска света и обрывки знакомого голоса. — Твоя смена закончится, когда я скажу, агент Гадот! Сейчас вколем тебе консервантик и поедем. Вот так. Не забывай дышать и делай это почаще, мать твою! И зрачки свои собери в кучу, смотреть страшно. Не изображай мне тут агонию! Агония — это мои отношения с женщинами. Я буду качать тебя, и держать тут, пока не придумаю тебе хотя бы достойное оскорбление вместо твоего тупого англосаксонского имени, хренов ты наркоман. Давай же, щенок, дыши, я с тобой ещё не закончил! Кто будет меня терпеть? Мне теперь нужно два человека, твою мать! Медик! МЕДИК!
Голос Йована становился всё менее различимым, Лиам отдалялся от своего тела и от всех этих ощущений. Падал в колодец, полный тёмной и мутной воды. Больно не было, только кто-то давил на его ребра со всей силы и было слышно внутри, как они трескаются. Ничего страшного.
Издалека доносились голоса, шум, крики, суёта. Неужели борьба всё ещё идёт? Сколько можно? Почему не настаёт тишина? Удары в грудь прекратились. Да, хватит уже, всё в порядке. Думал, будет страшнее и… больно. Словно музыка затихает и медленно переходит в тишину. Как тот альбом старого и грустного джаза, который он слушал у одной из своих девушек между командировками. Так спокойно. Что будет дальше?
А дальше была здоровенная, декомпрессионная игла, пробившая его тело под ребрами. Он почувствовал каждый её миллиметр. Кровь больше не давила на легкие, боль возвращалась вместе со звуками, дырявым высоченным потолком и сосредоточенными мутными лицами.
Сердце неприятно сжималась, когда серб всем весом давил на него. Всё его тело снова кричало в панике и не хотело умирать.
