Несмотря на то что город давно привык к регулярному вмешательству малакасийцев в торговлю и припортовую жизнь, серонов здесь, как и во всей северо-западной части Роны, не видели уже двоелуний пятьсот, и при виде Карна и его спутников жители Стрэндсона неприязненно ежились.
Определенное недовольство жителей города вызвала и доставка серонами своих пленников в порт через малакасийский контрольный пункт. Правда, двое солдат оккупационной армии, опустив обнаженные мечи, потребовали предъявить документы, но Карн так рявкнул на них, что таможенники тут же смутились. А он, продемонстрировав им нашивки на своей военной форме, молча отодвинул их в сторону и хотел пройти, но они все же колебались и не пропускали его.
И тут вперед выехал Хаден. Он неторопливо спешился и пошел на часовых, не доставая оружия, но негромко и угрожающе рыча. Солдаты переглянулись и, видимо, решив, что благоразумие — это самая лучшая доблесть, попятились за деревья. Когда Карн со своим отрядом двинулся дальше, один из часовых все же предпринял слабую попытку сохранить достоинство и хриплым срывающимся голосом пискнул: «Проходите!», что было уже совершенно бессмысленно.
В порту вокруг серонов и их пленников мгновенно собралась целая толпа любопытствующих и зевак. Впрочем, люди побаивались, и мало кто осмеливался прямо обращаться к этим жуткого вида воинам. Но Версену все же удалось услышать, как кое-кто в толпе выкрикивает в адрес серонов всякие непристойности. Интересно, подумал он, насколько храбрыми они окажутся, если сероны вздумают им ответить? Детей, правда, спешно загнали в дома, да и многие пешеходы испуганно шарахались, освобождая им путь, а наиболее трусливые купцы попросту закрыли свои лавки до конца дня. Никто из жителей Стрэндсона раньше серонов не видел, так что они понятия не имели, что этим зловещего вида созданиям, одетым в малакасийскую военную форму, могло понадобиться в их мирном городе.
Теперь толпа вокруг них увеличилась уже раза в три, и некоторые могучего телосложения земледельцы даже осмелились вступить с серонами в пререкания. В итоге кольцо из человеческих тел стало настолько плотным, что Карн натянул поводья и жестом велел своим спутникам остановиться.
Сам он оставался совершенно спокойным. Ни он, ни Рала даже не подумали спешиться или вытащить оружие. Оглянувшись, Версен увидел, что Хаден готовится к бою, и ему стало не по себе при мысли о том, как сероны будут разрывать людей на куски, а потом пожрут и убитых, и раненых.
Толпа вокруг них окончательно сомкнулась, и Версен услышал крики: «Вы что, пленные?», «Они вас выкрали, да?» Со всех стороны сыпались предложения бежать. Кто-то крикнул: «Эти двое наверняка повстанцы! Давайте освободим их!» Потом подобные призывы стали раздаваться в толпе все чаще.
Брексан расцепила руки, которыми крепко обнимала Версена за талию, и нервно поглядывала на разгневанных жителей города. Толпа вокруг них была слишком плотной, так что протолкнуться сквозь нее к Ренне они бы все равно не сумели, но Брексан, не оставляя надежды на спасение, продолжала высматривать какой-нибудь переулок, или боковую тропинку, или хотя бы открытые двери дома, куда можно было бы нырнуть и исчезнуть. В порту было грязно, жидкая грязь густым слоем облепила копыта Ренны, и Брексан подумала, что передвигаться пешком в их теперешнем состоянии им наверняка было бы весьма затруднительно. И вдруг сердце у нее упало.
И она, бывший воин оккупационной армии, простирая к толпе руки, пронзительно, совсем по-женски, завопила:
— Скорее выходите на сухие места! Подальше от луж! Назад, назад! Уходите с этой улицы! Спасайтесь! — Но было уже слишком поздно.
Многие колебались, вопросительно поглядывая на Брексан, и тут алмор нанес свой первый удар. Его жертвой оказалась тучная женщина, гневно потрясавшая кулаком перед носом у Карна. В отличие от того нападения в горах алмор не стал медленно поглощать ее — толстуха словно взорвалась, а потом ее жирные руки, груди, похожие на мешки с мукой, и дрожащий, как желе, живот словно провалились внутрь. Перед застывшей от ужаса Брексан мелькнули выпученные от страха глаза несчастной, и тут же глазные яблоки словно вытекли, лишились всякой жизненной силы и провалились куда-то внутрь, в глубину опустевшего теперь черепа. В мгновение ока от бедной толстухи не осталось ничего — отвратительный кожистый мешок да несколько рассыпающихся костей.
Но это было только начало.
