Над мерзлой степью нависло плоское выстуженное небо. Полог его целиком, от края до края, был будто выкован из серого металла, на котором ничто не задерживалось – ни звезды, ни луна, ни солнце. Даже облака, и те соскальзывали с плотного чугунного полога, их место быстро занимали другие.
Платонов, небритый, с обожженным морозом лицом, выманил из норы сонного недоумевающего сурка, и в то же мгновение из винтовки его сшиб калмык. В крохотной низинке друзья развели костер, в закопченный котелок напихали снега и сварили сурка.
На запах еды сбежались голодные тощие солдаты – они были готовы смести горстку счастливцев, но над котелком поднялся Платонов и демонстративно подкинул в руке карабин:
– Ребята, не шуткуйте!
Солдаты, рыча, отступили от костра. Калмык зачерпнул ложкой немного варева, подул на него, причмокивая вкусно, попробовал:
– Соли мало.
Соль так же, как и хлеб, шла на весь золота. Платонов вздохнул, перебросил карабин из одной руки в другую, достал из кармана шинели мешочек:
– Расходуй с умом.
С похлебкой расправились в несколько минут. Последним на дно чугунка запустил ложку Еремей, ничего не выскреб и, облизав ложку, сунул ее в заплечный мешок. Крякнул с невольной досадой:
– Мало!
– Зверья в степи совсем нет. Я тут бывал раньше, охотился, – сказал калмык. – Здесь и лисы были, и волки, и коз много.
Еда из-под каждого стебля смотрела. А сейчас…
– Ушла еда на юг, – Еремей вздохнул, – война отогнала.
Потапов согласно кивнул.
– Было бы в армии больше коней и верблюдов – зарезали бы, – сказал он, спрятав ложку в карман.
Прапорщик вытянул вдруг голову, поспешно вскочил с места, гулко пристукнул каблуком одного сапога о другой и рявкнул сипло:
– Встать!
Вдоль костров шел в высокой казачьей папахе Дутов, за дни и месяцы отступления он стал еще меньше, совсем сдал в весе и росте, с серого лица устало смотрели черные глаза. Сапоги у атамана, несмотря на походные условия, были начищены до блеска. Он медленно двигался вдоль костров, прикладывая руку к папахе, останавливался, что-то говорил греющимся солдатам, шел дальше.
За атаманом вплотную, не отставая ни на шаг, перемещался ординарец – дюжий есаул, с торсом, плотно перехваченным кожаными ремнями. Есаул предусмотрительно расстегнул кобуру маузера, готовый в любую секунду прикрыть атамана. Поскольку Дутов занимал сейчас главную казачью должность в России и ему подчинялись все казачьи части от Терека и Екатеринодара до Хабаровска и Никольск-Уссурийска, то и в ординарцах у него теперь ходил не безродный Еремей Еремеев, а казак в хорошем офицерском чине – есаул Мишуков.
Подойдя к костру прапорщика Потапова, атаман увидел старых знакомых, улыбнулся слабо, через силу.
– Здравствуйте всем вам, – произнес сипло. Со вздохом качнул головой: – Сколько верст вместе пройдено, а?
– О-о, ваше высокопревосходительство, – протяжно начал Еремеев.
– Что-то ты ко мне по-старорежимному обращаешься, – Дутов по-простецки, будто классный дядька, покачал головой. – Превосходительства и высокоблагородия еще Керенским отменены.
– Зато звучит как здорово, Александр Ильич! – Еремеев указательным пальцем правой руки потыкал в небо. – Песня!
– Голодно, прапорщик? – неожиданно обратился атаман к Потапову.
Потапов вытянулся:
– Держимся!
– Продержитесь еще немного, – тон атамана сделался просящим, – пройдем степь, селений будет встречаться больше… В селах есть продукты, нас накормят.
– Держимся, господин атаман, – повторил Потапов, скребнул сапогами по снегу. – Не подведем.
– Верю, – тихо и благодарно проговорил Дутов, двинулся дальше.
Вместе с военными через степь уходили и гражданские, опасавшиеся прихода большевиков, упаковавшие все самое ценное в баулы и рванувшие вслед за Дутовым. В никуда. Те из них, кто был побогаче, купили себе верблюдов и в походе мерзли под ветром, покачиваясь на верху между горбами, те, кто победнее, шли пешком, с трудом разгребая снег и глухо стеная. Военным было в этом походе трудно, гражданским – еще труднее.
Верблюды лежали на снегу, окружая полукольцом их табор, поглядывая на людей отрешенно и высокомерно, как по команде начиная жевать жвачку – по команде и останавливаясь. В центре табора, на небольшом жестком ковре, свернутом в трубу, у пламени костра сидела тихая, скромная женщина с маленькой головой и волосами, забранными на затылке в пучок. Увидев подходящего к костру атамана, она подняла темный печальный взор, улыбнулась ему.
– Ольга Викторовна! – атаман опустился перед женщиной на одно колено, поцеловал ей руку. – Устали?
