– Устала, – тихо отозвалась женщина, у нее было очень милое молодое лицо.
– Потерпите еще немного, – попросил Дутов, – скоро полегче станет.
Женщина потупила голову, произнесла со вздохом:
– Я потерплю, – и, словно бы почувствовав что-то, улыбнулась Дутову, – я вообще очень терпеливая, Александр Ильич. Крест свой буду нести до конца… Не дрогну.
Атаман вновь поцеловал ей руку.
– Спасибо, Ольга Викторовна! – Дутов приподнялся, пошарил глазами вокруг. – Кривоносов, не изображай из себя разведчика! Где ты?
Из-за верблюда, лежавшего на снегу, будто сытый кот с подогнутыми под брюхо ногами, поднялся смущенный казак, поправил на голове папаху:
– Здесь я!
– Чего ты там делаешь?
Кривоносов засмущался, запоздало отвел взгляд в сторону:
– Да я это…
– Чего – это?
– Чтоб, значит, не мешать вам…
– Ты нам совсем не мешаешь, – атаман рассмеялся, не выдержав. – Поставь-ка лучше на костер чайник. Мы с Ольгой Викторовной чаю попьем.
Поспешно прижав ладонь к виску, Кривоносов отбежал в сторону, напихал в чайник чистого снега. Ординарец Мишуков распахнул узел, который нес в левой руке – правая лежала на кобуре маузера, – раскинул его на снегу.
В узле оказалось еще довоенное печенье, на котором искрились мелкие рисинки спекшегося сахара, несколько крупных, сизого неаппетитного цвета мармеладин и глиняная банка с надписью «сибирское топленое масло» – популярный оренбургский продукт. Масло это продавалось во многих городах России, поставляли его и за границу… У Кривоносова, когда он увидел эту глиняную черепушку, даже в горле запершило: слишком памятны были эти горшочки по детским годам…
Атаман сжимал в пальцах руку Ольги Викторовны, прикладывался к ней губами и произносил ничего не значащие фразы. Впрочем, если бы он произнес их один раз, слова эти кое-что еще бы значили, но от бесконечных повторений они сделались тусклыми, стерлись, поэтому Ольга Викторовна, слыша их, ничего не отвечала, а лишь кивала головой…
– Потерпите еще немного, голубушка, скоро будет легче…
– Да, да, да…
Дутов откинулся назад, с жалостью оглядел женщину, едва касаясь пальцами, разгладил крохотные морщинки на ее лице, проступившие за время похода, жалость еще больше овладела им, внутри родился странный тихий скрип, словно бы в человеке этом что-то перевернулось, глаза заблестели, и Дутов вновь поспешно ткнулся губами в руку Ольги Викторовны.
Чай в степи, у костра, на привале восхитителен, в такие часы Дутову всегда вспоминался чай его детства, когда отец мотался с полком по бухарским и хивинским пескам, а семья – вместе с ним. Обедать и ужинать приходилось на просторе, в затенях песчаных барханов, на пропахшей конским по́том кошме – это отпугивало змей. Иногда казаки вообще брали с собой в поход веревки, связанные из конских пут, обкладывали ими места стоянок – лучшего способа отогнать от себя гюрзу или кобру нет.
Дутов втянул в себя воздух, ему показалось, что он чувствует, слышит, зримо осязает запах детства – того самого детства, которое он всегда помнит и которое всегда остается с ним. Кривоносов поспешно разлил по кружкам чай.
Темное плотное небо над степью неожиданно раздернулось – что-то там произошло, в разрыве образовалось острое светлое пятно – то ли солнце это было, то ли луна, то ли чье-то око, не понять. По кострам, по снегу, по сидящим людям пробежался проворный луч, Дутов проследил за ним и улыбнулся: светлый луч – знак добрый словно намек, что поход их окончится благополучно.
Поход этот назвали «Голодным». Миловидная женщина с маленькой головой и гладкими, забранными на затылке в строгий пучок волосами стала женой Дутова. О ней мало кто чего ведал кроме того, что она разделила с ним судьбу.
