Красные продолжали теснить белых, восемнадцатого ноября взяли Барнаул, двадцать седьмого – Семипалатинск. Шансов у Дутова на соединение с колчаковскими силам не осталось ни одного. Красные загоняли белых в Семиречье, как в глухой мешок – даже дырок в нем не было.
В Семиречье сидел неистовый, громкоголосый, похожий на кота, которого раздразнили колючей метлой, атаман Анненков Борис Владимирович. Он, как и большинство начальников гражданской войны, переступивших через одно-два, а то и через все три звания, носил теперь генеральские погоны. Приступы бешенства на него накатывали такие яростные, что, оставаясь наедине с собою, он готов был, кажется, сам себя кусать зубами за задницу. Дутов встречался с Анненковым раньше, знал его, и ничего хорошего от встречи с ним в Семиречье не ожидал. Однако иного выхода не было – атаман мог уйти только в Семиречье.
В последний день ноября красные заняли станицу Каркаралинскую, ставшую к этой поре настоящим городом. Дутовцы покатились дальше, к Сергиополю. Голодным, измученным людям предстояло пройти до Семиречья пятьсот пятьдесят верст.
Во время боев под Каркаралинском, который народ звал просто Каркаралой – слишком уж неудобное название имел этот городок – к дутовцам пристал партизанский отряд, человек семьдесят, все на лошадях. Отряд прорвался сквозь тройной заслон красных, в отчаянной рубке потеряв полтора десятка бойцов и очутился в лагере Дутова.
Атаман пожелал увидеть войскового старшину – командира отряда. Тот явился – подтянутый, высокий, тщательно выбритый, грудь перечеркнута ремнями… Дутов вгляделся в него.
– Что-то лицо ваше мне очень знакомо, – сказал он.
Войсковой старшина стянул с головы папаху. Пышные волосы рассыпались по обе стороны головы, были они белы, как снег – ни одного темного волоска.
– Не узнаете, Александр Ильич? – улыбаясь во весь рот, спросил войсковой старшина.
– Дерябин? – неуверенно произнес атаман.
Войсковой старшина улыбнулся еще шире. Серые глаза его потеплели.
– Он самый.
Атаман обнял войскового старшину.
– Господи, недаром говорят, – что гора с горой… – атаман почувствовал, как дыхание у него пресеклось, он умолк, закашлялся. Откашлявшись, выкрикнул зычно: – Мишуков!
Есаул словно из-под земли появился в ту же секунду.
– Я понимаю, Мишуков, это свинство – просить что-либо у тебя в таких условиях, но вдруг найдется по стопке водки для меня и для моего старого однополчанина?
– Найдется, – коротко выдохнул Машуков и исчез.
– Господи, мы не виделись целую жизнь, – озабоченно проговорил Дутов, усаживая своего бывшего заместителя на складной походный стул, – целую жизнь… Сколько ж мы не виделись?
– С марта семнадцатого года. С той самой поры, когда вы с фронта отправились в Петроград. Прощальный ужин в землянке помните?
– Помню, – наклонил голову Дутов, хотя, если честно, ничего не помнил.
Выпить водки не удалось. Со стороны Каркаралы принеслось несколько снарядов. Под один из снарядов попал верблюд, взрыв располовинил животное, в одну сторону понеслись ноги с недоуменно шамкающей, еще живой головой, в другую – задница с окровавленным тощим хвостом.
Дутов хладнокровно проследил за полетом половинок верблюда и неожиданно весело воскликнул:
– Вот и не надо будет сегодня резать двугорбого!
Смерти Дутов не боялся, он вообще не верил, что она способна опрокинуть его – относился к ней легко.
