Ориентализм полностью

Сам по себе Киплинг просто не смог бы состояться, то же верно и в отношении Белого Человека. Такие идеи, как и их авторы, появляются из сплетения сложных исторических и культурных обстоятельств, по крайней мере два из которых имеют много общего с историей ориентализма XIX столетия. Первое – это культурно одобряемая привычка использовать широкие обобщения, при помощи которых реальность разделяют на различные группы: языки, расы, типы, цвета, ментальности, где каждая такая категория – не столько нейтральное обозначение, сколько оценочное истолкование. Основа подобных категорий – жесткая бинарная оппозиция «наше» и «их», причем первые всегда посягают на последних (вплоть до того, чтобы сделать «их» зависимыми исключительно от «нашего»). Эта оппозиция подкреплена не только антропологией, лингвистикой и историей, но и, конечно, дарвиновским тезисом о выживании и естественном отборе и – не в последнюю очередь – риторикой высокого культурного гуманизма. Официальный характер сформированной культурой образованности – вот что давало таким писателям, как Ренан и Арнольд, право на обобщенный взгляд на народы. «Нашими» ценностями были, скажем так, ценности либеральные, гуманные, правильные, они опирались на традицию литературы, просвещенного образования и рационалистских изысканий. Как европейцы (и белые люди) «мы» разделяли их всякий раз, когда превозносились их добродетели. Тем не менее единство людей, сформированное общими культурными ценностями, в той же мере предполагает исключение, как и включение. Всякая идея, высказываемая от лица «нашего» искусства Арнольдом, Рёскином, Миллем, Ньюменом, Карлейлем, Ренаном, Гобино или Контом, еще одно звено цепи, связывающей «нас» вместе, формировалась, вытесняя аутсайдеров. Даже если это результат описанной выше риторики, где бы и когда бы это ни происходило, важно подчеркнуть, что для Европы XIX столетия было возведено грандиозное сооружение образования и культуры перед лицом, так сказать, реальных аутсайдеров (колоний, бедных, правонарушителей), роль которого в культуре заключалась в том, чтобы давать определение тому, для чего они были по самому своему устройству непригодны[831].

Другим обстоятельством, общим для сотворения Белого Человека и ориентализма, было «поле», отведенное каждому из них, равно как и понимание того, что в этом поле существуют определенные виды – или даже ритуалы – поведения, обучения и обладания. Только западный человек, например, мог говорить о восточных народах, точно так же как только Белый Человек мог называть кого-либо цветным, или не-белым. Всякое заявление, которое делали ориенталисты или Белые Люди (эти позиции обычно были взаимозаменяемы), говорило о неустранимой дистанции, отделяющей белого от цветного, или западного человека от восточного. Более того, каждое заявление усиливала традиция опыта, науки и образования, которая удерживала восточного/цветного в позиции объекта изучения западным/белым человеком, и никогда наоборот. В то время как один из них обладал властью – как, например, Кромер, – другой, восточный человек, принадлежал к системе правления, главным принципом которой было не допустить, чтобы восточный человек стал независимым и правил сам. Предпосылка была такой: поскольку восточные люди ничего не знают о самоуправлении, ими следует править для их же блага.

Поскольку Белый Человек, как и ориенталист, жил очень близко к линии напряжения, удерживающей цветных там, где они были, он ощущал возложенную на него обязанность определять и переопределять исследуемую им область. Куски повествовательных описаний обычно перемежались с частями переформулированных определений и суждений, разбивающих повествование, – таким был характерный стиль письма экспертов-ориенталистов, использовавших образ Белого Человека Киплинга как маску. Вот фрагмент из письма Т. Э. Лоуренса к В. У. Ричардсу[832] в 1918 году: